Tempus

Часто по ночам Тому снился Лондон. Стоило ему только закрыть веки, как перед его глазами всплывали взрывы опаляющего света, запах потрескивающегося электричества и серы в пульсирующем воздухе. Всё это сопровождалось резким привкусом меди, что был неуловимо похож на кровь. Том просыпался от холода и озноба, ведь он знал — скоро наступит лето. Самое страшное время года. Он был близко, так близко к тому, чтобы избежать этого кошмара навсегда. Но старый Армандо Диппет сказал ему: «Дело в том, мой мальчик, что тебе могли бы пойти навстречу, но учитывая сложившиеся обстоятельства…» Стоя у основания длинной лестницы, Том мучительно обдумывал слова, сказанные директором, и то, что они будут значить для него. А тем временем, глубоко в подземельях комнаты его предка, спал Василиск. В таинственном молчании, он ожидал команды своего хозяина. А змея была красива. Её чешуйки казались мерцающими изумрудами. Они были ледяными на ощупь, и такими же твёрдыми как закалённая сталь. Однако, даже смертоносную змею можно приручить. Она подчинялась любому его властному приказу, когда он медленно и плавно произносил шипящие слова Парселтанга. Изысканные слоги отражались гулом в стенах из камня, которому было уже почти тысячу лет. Том был в преддверии чего-то великолепного — в преддверии нового мира. И с помощью древнего чудища, у него была возможность переписать историю такой, какой она должна быть. Но всё это закончилось, не успев даже начаться. Эта маленькая дрянь Миртл, натворила проблем больше, чем она их стоит. Никто бы и не думал ни о каких смертях в замке. А эта, ничего не стоящая грязнокровка, вызвала такие возмущения. И этот Диппет — малодушный старый дурак, даже говорил о закрытии школы! Том предполагал, что придёт в ярость от жалких и безропотных объяснений Диппета. Но почему-то, ощутил лишь страх. Том Реддл не мог вернуться обратно в приют. Не мог! Не из-за войны, бедности или голода — такие опасности его не тревожили. Ему угрожала другая, гораздо большая опасность — его ничтожность. Там, в приюте, он был никем. Он не был Волдемортом, наследником Слизерина. Там он был обыкновенным мальчиком Томом Реддлом. Нищим оборванцем, который был обузой и лишним ртом для других сирот и воспитательниц. Там, ночами, он будет лежать на холодной, твёрдой кровати, где колючие простыни исцарапают его обнажённое тело. А тонкие шторы будут едва прикрывать смертоносные беспилотники, пролетающие над городом. Обхватив колени и закрыв глаза, он будет шептать про себя, снова и снова: «Я не забуду. Я не забуду!» Или же он будет рыскать в метро, произнося названия станций, как он часто это делал, пытаясь скоротать время. Должно быть, эти названия были перечитаны им столько раз, что он просто испелил их взглядом без всякой магии. Набережная, Чаринг-Кросс, Лестер-Сквер, Тоттенхэйм Корт Роуд… Чаще всего он будет бродить по улицам во время пожара, дыма и мусора. Каждая ночь — апокалипсис. Преждевременный рассвет озарит небо искусственным янтарем и облаком из моросящего пепла. Узоры гиперреального света наклонятся и расползутся по его коже в горящих линиях. Как содрогнувшуюся землю, как непрошенный шторм — он ощутит смерть на вкус. Острый и металлический холод могилы. Он видел и раньше, как люди оплакивали обугленные руины, что когда-то были их домами. Другие же ютились в церквях и молились о спасении, которое не придёт. Он видел смерть всё чаще и чаще в виде ужасающего призрака, что скользил по Лондону. И необходимость раскрытия тайн бессмертия просто стала жизненно важной. Казалось, Том всегда помнил Лондон только как апокалиптическую пустыню. Вид темнеющего ужаса был изображён также отлично, как и на работах Доре́*. Мир, где химические молнии сверкали по небу; где предупредительные сирены выли над шрапнелями.** Они взвигивали, объявляя неминующую гибель, осуждённым без суда мирным жителям. Нет, не осуждённым. Это слово Том запомнил хорошо. Слово блицкриг.*** И здесь, конечно, не было ни организованности, ни готовности дать отпор. Просто безумие и огонь. Если вспомнить, какой утончённой точностью отличается от этой мясорубки Авада Кедавра, или же искуссность проклятия Империус. Даже Круциатус имел значительно элегантный вид. Тотальный, единоличный контроль над телом беззащитной жертвы. А не столь скотский натиск и полный хаос. И ещё миссис Коул умерла прошлым летом от летящей шрапнели. На этом и закончилась её жалкая жизнь. Том был разочарован. Он хотел сделать это сам, таким образом, оборвав последнюю нить, связывающую его с миром маглов. Вместо этого, она была очередной забывшейся жертвой, чьё имя попало в бесконечный список погибших или пропавших без вести, который вряд ли кто прочтет, когда (если) война закончится. Для него это было отвратительным. Магглы были подобны животным: готовы взорвать друг друга, сжечь в раскаленном металле, утопить или отправить в настоящее адское пекло. Держать в руках такую власть, а использовать её так небрежно. Где же красота, поэзия, симметрия? Том знал, что он никогда не будет прибегать к столь неупорядоченному насилию. Нет, когда придёт его время, он создаст знак. Что-нибудь уникальное и величественное. Что-то значимое. Но как бы он смог надеяться на это, если его собираются отправить из Хогвартса навсегда? В котором, видите ли, теперь опасно находится ученикам. Неужели опаснее, чем в этом кровавом месиве из огня и пыли? Они об этом ни на секунду не задумывались? Должно быть, он стоял у лестницы дольше, чем он думал. Его кожа побледнела в вечернем холоде, словно превратилась в ледяной мрамор. Если бы виновный был пойман…если бы нападения прекратились… Он знал, что он должен был сделать. Том медленно вытащил палочку, и отправился вниз по коридору со спокойной решимостью. «Только сейчас», — сказал он себе, — «Сейчас или никогда!» Но в ближайшее время, он не станет скрывать правду о своём прошлом. А однажды придёт день, и он расколет этот мир надвое, а затем, построит его заново. Он больше никогда не будет бессильным.