Tempus

Общая комната Гриффиндора была наполнена теплом и светом. Красное свечение гостиной, напоминало чрево спящего дракона. Огонь в камине потрескивал и излучал запах ягод остролиста, корицы и глинтвейна. Успокаивающий запах клонил в сон. Арнольд, карликовый клубкопух, прижимался к плечу Джинни и мурлыкал. Рыжеволосая девушка сидела на ковре, скрестив ноги, и закусила нижнюю губу. Она упрямо пыталась соорудить из остролиста венок, чтобы подарить его Флёр, в качестве рождественского подарка. Гарри свернулся в одном из кресел, впившись в глазами в учебник по зельеварению. Казалось, будто эти дни он только и делает что читает. Гермиона сидела спиной к нему, опираясь на колени, а Рон…наверное опять где-то шлялся с Лавандой Браун. Джинни хотелось, чтобы этой Лаванды и не было вовсе. Гермиона тоже читала, а её лицо освещал огонь в камине. Она подвинулась к Гарри. Он взглянул на неё, и одарил улыбкой. Джинни не хотелось видеть этого. Гермиона никогда так не улыбалась Гарри. Смеялась — это да. С немного грустной улыбкой, она отложила клубок остролиста в сторону, и стала наблюдать за ними. Она давно заметила эту бессловесную близость, когда видела их вместе. Гарри вздохнул и снял очки, а затем протёр глаза другой рукой. Джинни ощутила, как её сердце сжимается. Она так редко видела его без очков. Без них он выглядел старше и грубее. Его черты становились чёткими и определёнными. Это было странно, но так ужасно знакомо! Ей казалось, что тогда она видела совсем иного человека вместо него. Того, кто упивался книгой, как безумный. Угловатые плечи, уголь тёмных волос, что бросался в глаза в контрасте с белоснежной кожей… — Джинни? Она моргнула. Зелёные глаза Гарри были утомлены и озадаченны. И были в точности такого же цвета, как и проклятье Авады Кедавры. И почему ей только пришло это на ум? — Что? — Ты так пристально смотришь… — Ой, — она почувствовала как краска заливает её лицо, — прости. Гермиона перевела взгляд с Гарри на Джинни и довольно громко сообщила:  — Ну, я иду спать. Джинни даже не заметила её ухода. Всё её внимание приковал к себе Гарри, который сел на колени рядом с ней. Внезапно, она ощутила прилив сил, а усталость в миг испарилась. Тело стало живым, будто она оказалась на поле для Квиддича. Гарри зевнул и потянулся. Помятый, как всегда. Ничего схожего с Томом. Ничего, ничего, ничего. — Где же Дин? — О, — она небрежно пожала плечами. — Я оставила его вместе с Симусом у статуи одноглазой ведьмы, — ухмыльнулась девушка, — с бутылкой огневиски. И ей стало немного досадно. И почему это он спрашивает её о Дине? Чтобы чем-нибудь себя занять, она вновь стала возиться с остролистом, но, внезапно, ахнула, потому что увидела глубокий порез на своей коже. Тонкая линия крови показалась на её маленькой, веснушчатой руке. Она выругалась, сжав кулак, и прикусив губу от боли. — Ну вот. Джинни вскочила. Гарри неожиданно оказался перед ней, в тонких пальцах зажав свёрток ткани. Она посмотрела на него. Ну почему самую сильную боль нам приносят близкие? Она любила его, любила… Больше всего на свете. Она ощущала этот огонь по коже, что горячил её кровь. И этот жар был приятным. — Всё в порядке, — услышала она свой голос, как-будто издали. Они оба взглянули вниз, на руку Гарри, которая сверху была накрыта рукой Джинни. Казалось, в этот момент что-то щелкнуло. Девушка только сейчас поняла, что он использовал собственный свитер, чтобы остановить кровь. Как-будто бы он для этого и предназначался. — Ты испортил свой свитер, — сказала она. Он улыбнулся ей: — Пустяки. — А я так не думаю, — добавила она уже тише. Он всё ещё стоял и держал её руку. Она почувствовала, как быстро бьётся его пульс, а может быть, её? Это не имело значения. Боль не имела никакого значения…а он. Джинни наклонилась вперёд. Её красные волосы служили душистым занавесом между ними, и холодным, враждебным миром. Только Гарри, его тепло, потрескивание огня в камине и устойчивое дыхание… И ты скрепишь нашу связь поцелуем, и пообещаешь любить меня всегда? Она рванулась назад. Цвет и шум гостиной вновь возвратились к её органам чувств. И рука Гарри выскользнула из её ладони. Он встал. — Приложи экстракт растопырника, — брякнул Гарри и ушёл. Джинни вздохнула, а её голова упала на руки: «Счастливого Рождества, Джинни.» И где-то она услышала слабый смех.

***

Звук ледяного ветра, кричащего за окном, был единственным звуком в почти пустынной гостиной. Замок находился довольно далеко на Севере, и несколько часов дневного света зимой были драгоценностью. Сейчас, во время зимнего солнцестояния, мир окутанный ночной мглой, казалось, делает свои последние вздохи. Том сидел на подоконнике, подперев руками голову, и смотрел сквозь укрытое тьмой окно. От его дыхания запотело стекло, но он не обратил на это внимание. Холода он не чувствовал, и задавался вопросом — почему он его не ощущает? Конечно же, он замерзал в приюте, в те суровые и морозные Лондонские зимы, так сильно, что слёзы выступали на его глазах. Это происходило всякий раз, когда он выходил на улицу или пробирался через тускло освещённые улицы в изношенных пальто, что были на несколько размеров больше для его тощего тела. Он вспоминал те далёкие вечера, когда он пытался ускользнуть на Оксфорд стрит, потому что улица всегда была ослепительно яркой от иллюминации, и бесподобно красивой. И конечно же, там красовалась великолепная Рождественская ель. Даже обычно скупые владельцы киосков, бывали в эти дни в радушном настроении. Пользуясь их добротой, можно было умыкнуть у них горсточку жареных каштанов, что обжигали пальцы. Присев неподалёку от магазина, Том наблюдал за парочкой, стремительно проходящих мимо людей, в очаровательных меховых пальто. Они смеялись высоким, элегантным смехом, какой себе могут позволить лишь люди из высшего общества. Даже во взгляде не было ни намёка на бедность и нужду. А внешний вид был безупречен. Жена, словно сошедшая со страниц романов Диккенса: с копной чёрных, как смоль, волос, и лихорадочно бледной кожей. Эти люди не знали, что Том мог бы быть одним из них, если бы его отец не оказался столь бесчестным. Но Реддлу не хотелось думать о своём отце. В конце концов, он отомстил ему, разве нет? Взамен этим воспоминаниям, он продолжал смотреть в окно. Земля была заботливо укутана кристаллической изморозью. Поверхность озёра сверкала, как сердцевина идеального алмаза. Далёкие ветви деревьев дрожали под грузом снега, словно это было пальто из жидкого стекла, в котором отражались холодные звёзды. Неожиданно, Тому захотелось выйти на улицу. Почувствовать холод на своей коже и дыхание древней магии, какую знали лишь Основатели в те далекие времена. Когда всё было пропитано огнём и кровью. Он любил Хогвартс зимой, в Рождественские каникулы. Тогда он бывал почти пуст, как в этот раз. Том представлял, что весь этот древний замок принадлежит лишь ему. Хотя бы на один день. Но только для него. И он заполнил бы его каменные стены чёрным деревом и изумрудами, шипением змей и древними свитками. «Скоро», — сказал он себе. «Скоро. Это не займёт много времени.» Он ощущал это всеми своими жилами. Том слишком любил одиночество. Тихий мир бесконечного льда. Но почему же всюду ему чудились мимолетные проблески огненных волос и вспышки тёмных глаз? Всё это продолжалось с тех самых пор, когда его кровь стала течь чернилами дневника. Был ли это побочный эффект, а может быть знак? Если бы это был не Том, то могли закрасться подозрения, что заклинание сработало не так. Но он сделал всё отлично. Тем не менее, сохранились образы. Неуловимые и безумные. Особенно, когда дневник был рядом. Если бы он мог собрать его образ воедино. Вернее, её образ. Ведь он знал, что это была она. Точные черты лица ускользали от него. Но девушка была так красива. Именно такую он и хотел. Хотел запустить свои руки в её красные волосы, такие же красные, как и её разбитое сердце, от его же рук. Он мог бы сделать это. Он хотел это сделать. — Ты видел её там? Том обернулся. Его тело болело, от длительного сидения в одной позе. Перед ним стоял Игнотус Пруэтт. — Кого? — резко спросил Реддл. — Друэллу, конечно, — заговорщицки улыбнулся мальчишка. — Мы все видели вас вместе на вечеринке у Слизнорта. — А, — отозвался Том, лениво водя пальцем по стеклу, — это. Он вспомнил, как провёл большую часть вечера в компании с Друэллой Розье, слизеринкой, что была на год младше. В конце вечера, он притянул её к себе под рождественской елью в большом зале, и крепко поцеловал, не обращая внимания на свистки и завистливые девичьи взгляды обращённые на Друэллу. Всем назло он сжал её в объятиях ещё крепче и с большей страстью. Только снег хлопьями падал с зачарованного потолка, увенчивая их переплетённые фигуры. И алмазный, яркий свет звёзд бросал неясные блики в эту морозную ночь. Как странно. Он почти забыл об этом. — Она красивая, — заметил Игнотус. — Семья Розье очень влиятельна, — безразлично пожал плечами Том. Он откинулся назад и опёрся щекой о холодное стекло. Том задумался над тем, что отец Друэллы занимал высокую должность в Министерстве. Это было тем, что стоило помнить. Да, Друэлла бы пригодилась на какое-то время. Она была весьма ценной пешкой, хотя Том знал, что существует недостаток. Чего-то не хватает. Тайная, неизведанная часть его существа жаждала искры, огня, который никогда не смогут дать голубые и ледяные, как лёд глаза Друэллы или же её серебристо-светлые волосы, что были под стать самой Снежной королеве. Он никогда бы не смог рассмотреть её в качестве девушки, не считая сладострастной похоти. Она бы не смогла задеть его, прикоснуться к нему по-настоящему. Кроме того, он не чувствовал к ней ничего, кроме презрения. Она была старательной, преданной, и что самое важное — слизеринкой. Это было очень удачно. Да и инстинкт самосохранения у неё работал хорошо, чтобы держать язык за зубами. С этим бы она справилась хорошо. И всё же…и всё же…пред его взором у озера танцевала фигура, а затем растаяла, превратившись в пар. В результате этого тепла, лёд стал чёрным и гладким. Волосы цвета алого восхода солнца. Красные, как ягоды остролиста и дорогое, тёплое вино. Он никогда не знал такого чувства. <И не хотел бы знать. Том взял в руки перо. Он ощущал себя неуютно. Чего же ему не хватало? С помощью магии он подозвал к себе лист пергамента и нацарапал на самом верху: «Дорогая Друэлла». Затем, прислонился спиной к стеклу. На его губах заиграла улыбка.