Игра в фанты

      Не хочу вспоминать ту ночь. Да и все, что было после. Тот долгий отрезок моей убогой, убитой, неправильной и разрушающейся жизни, последовавший за принятым сгоряча решением, о котором я еще не раз пожалел.       Но без тех событий я никто. И только теперь осознаю, насколько сильно все это изменило меня. Переделало. Заставило стать лучше. Стать иным человеком. Полюбить себя, жизнь, кого-то другого. А ведь я раньше никого не любил, тем более — самого себя. И делал практически все, чтобы разрушить то хорошее, что могло еще оставаться во мне. Я потребительски брал, пользовался полученным без зазрения совести и считал, что так и должно быть. Считал, что мне все дозволено. Был идиотом. Мудаком.       Только судьба — она жестокая подруга: сначала до боли искромсает все твое паршиво-эгоистичное нутро на мелкие кусочки, расщепит пропитанную ядом смесь на взрывоопасные атомы, а затем растворит в атмосфере уныния, депрессии и отчаяния. И все это лишь для того, чтобы вновь соединить в одно целое. Возродить. Излечить.       Но, чтобы на самом деле излечиться, я должен был тяжело заболеть… им.       И я заболел. Заболел, не осознавая того, насколько сильно увяз. Я наивно надеялся вырваться из этого болота. Вновь оказаться на устойчивой суше, где все привычно и стабильно. Так, как всегда хотел. Так, как должно было быть. Но мы редко получаем именно то, чего хотим. Даже больше походит на то, что мы всегда получаем то, чего не желаем. Особенно то, от чего отчаянно пытаемся убежать, что ненавидим всем сердцем, чего боимся. Мы всегда рядом со своими страхами. Они окружают нас. И мы все больше о них думаем. И обязательно произойдет что-то, о чем так сильно переживаешь и чего пытаешься избежать. Так бывало и раньше, но я этого никогда не замечал. То были мелочи. Зато сейчас осознаю все гораздо отчетливее — пришлось понять, что ничего не происходит просто так: мысли материальны. И надо хорошенько подумать, прежде чем «подумать» о чем-нибудь.       Не хочу вспоминать тот вечер, ту ночь и многие другие, что были после. Но без них я бы не стал тем, кем являюсь сейчас. Это был, можно сказать, мой первый шаг к выздоровлению. Меня ломало. Ломало долго. Дольше, чем от героиновой зависимости. При ней, если выдержишь две адских недели, то ты победил. Уже после пяти дней — ты победил. Моя же ломка была иного рода. Психологического. Не тело страдало — душа. И ломало гораздо сильнее, больнее, невыносимее. Дольше. А я видел, как мучились наркоманы, которых сам же и снабжал этой дрянью. Я клялся, что никогда не подсяду, не попробую. Но кто бы знал, что наркотиком окажутся чувства? Чувства, которых я тоже всегда избегал…       Тогда, в тот дождливый вечер, после унизительных речей Саниного отца и молчаливого согласия его жены у меня опустились руки. Я хотел сразу бросить все. Уйти от всех. Спрятаться. Начать новую жизнь там, где меня никто не знал.       Но Саня…       Он не мог отпустить меня. Друг по-настоящему переживал за мою судьбу. Хотел, чтобы я нашел силы жить, как раньше. Только он не понимал, что невозможно вернуться к прошлому, когда сделаны определенные шаги, когда ступил на дорогу, с которой нет пути назад. И все же мой верный друг вернул меня к прежней жизни. Мое тело, но не душу.       Из неприветливого кафе мы беззаботно, как думал Саня, отправились в какой-то клуб, в котором прежде ни разу не бывали. Там оказалось совсем недурно. Атмосфера зажигала, ритмичная музыка подавала команду уставшим и напряженным мышцам расслабиться, и хотелось двигаться, словно гепард, плавно и хищно, высматривая себе самочек. Все приглашало смело идти на охоту. Они твои. Стоит только захотеть и выбрать. Любую.       Я так и сделал. Подошел к ней. К одному из многих серых кокетливых и гордых пятен в этом шумном хаосе. По силуэту — стройная, длинноногая, с волнистыми волосами. Заносчивая и, вероятно, знойная. Машинально подкатил к ней, познакомился. Но она так и осталась случайной встречной. Никем. Да и раньше я их не запоминал или быстро забывал. Сейчас — туман. Ничего. У меня даже не встал. Пришлось сослаться на какое-то важное вымышленное сообщение и срочное дело. Отправить ее на такси прочь из моей убогой комнаты. Плюнуть через плечо, перекреститься, постучать по дереву и вздохнуть с облегчением: «Пронесло!»       Но как такое могло быть? Чтобы мне хотелось поскорее избавиться от девушки, даже не попытавшись залезть к ней под юбку? Теперь это моя кара за все грехи, всю самоуверенность и вседозволенность, которыми я жил до этого. Я больше не был тем, кем прежде. Я опротивел самому себе, возненавидел себя за то, что предал свое "я".       Но не хотелось сдаваться так легко и попадать в голубые сети. Я пытался. Ходил еще в клубы. И постепенно научился заглушать неправильные мысли. Я вновь владел их телами, трахал женщин и наслаждался… образом нагловато-робкого парня, отчаянно сопротивляющегося, но в итоге сладостно принимающего в себя.       Я даже, как казалось многим, вернулся к нормальной жизни. Уладил проблемы с универом. Мне разрешили дальше посещать лекции. Я притих. Не ввязывался в потасовки, которые раньше сам же и начинал. Магнат уговорил отца оставить меня на работе. Я по-прежнему общался с Элитой, и они привыкли к тому, что я хмур больше обычного. Они даже перестали кидать шуточки про Пучка. Даже его оставили в покое и больше не дразнили.       Жизнь, казалось, наладилась.       Но я постепенно превращался в привидение, блекло шастающее по земле. И машинально делал то, чего от меня ожидали другие, но не то, чего бы сам хотел. Я боялся своих желаний. Избегал их. Но они становились все сильнее и все навязчивее. И все быстрее приближали мое сознание к дурдому. Мне нужно было как-то разобраться с этим. Постараться избавиться от неправильной похоти. Но как — я не знал.       И вот однажды я вновь решился…       В общем, после очередной неудачной дискотеки, не принесшей мне никакого удовлетворения, ни морального, ни физического, мысленно я распрощался с Магнатом и со своей прежней никчемной жизнью — и, как уже решил, навсегда. Еще один малейший промах в универе — и Санин отец больше не будет заступаться за меня: хоть и спонсор он важный, и слово увесистое имел, но не должен был мне ничего. Я согласен. Хер с ней, с этой жизнью. Будь что будет. Я хотел Пучка. Хотел даже Саню завалить. И все больше подумывал переключиться на лучшего друга. Но капли разума, остававшиеся во мне, тормозили. Нельзя так с ним. Нельзя. Надо валить, пока не поздно.       А Леха — он мне никто. И я его хочу. Заглушить это в себе? Я пробовал. Честно. Сколько мы с Магнатом ходили по клубам и цепляли девок. Это было легко, весело — но не то. Не так, как раньше. Да, я кончал и в одну, и во вторую. Потом пробовал цеплять еще, а клеились они ко мне, как жвачка к подошве. И после было так же противно. Почему их привлекают плохие типы? Я пользовался их щедростью, но удовольствия от этого не получал. Физическая разрядка — и та была от воспоминаний о том единственном трахе, когда я взял Пучка. Как аппетитно стекала по его бедрам моя сперма…       И тошно. Противно. Мерзко. Сам себя прибить готов был. Но факт — мне понравилось. Мне понравилась мужская задница. И чем она отличается от женской? Я пробовал разобраться с теми девками, которых цеплял в клубе. Вроде особо и ничем, но что-то не то. Они всецело отдавались, а мне хотелось сопротивления. Я даже иногда просил их изобразить жертву изнасилования, но выходило слишком наигранно. Не то. Не особо возбуждало. И член мой вставал только тогда, когда я вспоминал зажатые волосатые Лехины булки, черт их подери! Я рехнулся совсем…       Эта мысль, фантазия, изъедала меня изнутри. Сжирала. Я изнемогал. Хотел. Просто мечтал обладать им вновь. Мне вдруг стало наплевать на то, что будет дальше. Я должен был. Я сделал…       Вновь та же аллея. Пустынная. Покрытая золотистой листвой, шуршащей от порывов ветра. Зябко, прохладно — но кровь, разгоряченная, не давала остыть. Долго наблюдал, как листья нервно слетали с деревьев, взмывали вверх и плавно опускались вниз, и наконец-то увидел долгожданного, которого я, отморозив себе все яйца, пас вечерами тут уже несколько дней.       Леха не заметил меня, спрятавшегося за мощным дубом.       — Черныш, чертяга! — Пучок беззаботно позвал своего косматого друга, тот весело рванул к хозяину с палкой в зубах и, виляя довольно хвостом, вновь понесся вдаль, куда в очередной раз была брошена ветка.       Не хотелось разрушать эту идиллию. Что-то я стал слишком сентиментальным. Зато в памяти еще осталось то, зачем сюда пришел. Проверил карманы — резинка на месте. Сделал шаг вперед. Затем еще. И еще.       — Привет, — хрипло поздоровался я и как бы невинно захлопал ресницами, когда встретился с его удивленным взглядом.       Пучок подпрыгнул, отступил, но не рванул от меня. Он недовольно хмурил брови. Насторожился.       — Здравствуй, — тихо ответил он, а сам, еле заметно, продолжал двигаться назад.       — А ты молодец. — Я не смог сдержать ехидную насмешку, за которую хотел бы сам себе врезать. — Промолчал. Тогда. Как у тебя это получилось?       — Все ошибаются… — Он сделал еще пару беспомощных шагов назад. — Думаю, и ты тоже. Тебе пришлось, как я понимаю. И ты просил пойти на уступку. Помочь. Но я тогда, дурак, сам отказался — не мог простить тебя и всю вашу шайку. Теперь расплатился. — Он как бы невзначай развел руками. — Мы же в расчете?       — А если скажу, что нет? — Я уже невольно тонул в его грустных серо-зеленых глазах, которые на фоне золотистой листвы приобретали ярко-изумрудный оттенок.       Я никогда. Ни в чьих. Глазах. Не тонул. Никогда не обращал внимания на цвет. Только на зрачки. Когда они расширены — это сигнал к действию. Я невольно ждал этого сигнала.       — Как это — нет? — Его зрачки презрительно сузились от ненависти ко мне, но он пытался скрыть злобу за маской равнодушия.       Только получалось у него это плохо. Брови неумолимо сходились к переносице, акцентируя сердитую морщинку, которой еще рано проявляться. Поджатые губы. Раздувающиеся ноздри. Да тут сигнал бедствия. Катастрофа. Я тону, а он даже не догадывается о том, что меня нужно спасать.       — Вот так просто. — Я шагнул к нему навстречу. — Взял бы да и простил. Мне покоя не дает то, что я сделал. Думаешь, я просто так тебя высматривал несколько дней? Почему не выгуливал свою псину?       — Я уезжал… — Он невинно пожал плечами и скромно отвел взгляд.       Косматый черт давно прибежал с палкой и преданно смотрел на хозяина. И вдруг уставился на меня. Я решил, что собака рванет с намерением погрызть, но ошибся. Черныш, скуля, облизнулся и вперевалочку почапал ко мне. Уселся рядом и начал довольно долбить хвостом по ноге. Я улыбнулся, но быстро спрятал свою улыбку. Хотел его погладить, но сдержался. А ведь мог бы растопить лед… Но я ненавижу мелких, вечно тявкающих собак. Хотя этот скорее средний, тихий и добрый.       — Но ведь ты вернулся! — Одновременно было смешно и грустно от собственной наивности — нового, чуждого для меня чувства.       — И? — Леха удивленно посмотрел на меня. — Я здесь живу, вообще-то.       Но я был не намерен отступать. По-хорошему или по-плохому — я добьюсь своего.       Его.       — Скажи, тебе понравилось? — робко, с надеждой, но прямо в лоб спросил я.       — Что? — А этот дурак не понял — или прикинулся, что не понял.       — Ты знаешь, о чем я. — Во мне вновь начиналась взрывоопасная реакция.       — Понятия не имею.       — Понравилось же, признайся. Тогда. В подсобке…       — Нет! — отрезал он и развернулся, чтобы уйти.       — Не ври. — Я схватил его за руку и потянул на себя. — Здесь только мы, можешь не скрывать.       — Я ничего не скрываю. — Тут он призадумался и злобно оскалился: — Или ты хочешь, чтобы я ни от кого не скрывал? Хочешь, чтобы я всем рассказал, что ты насильник хренов? Ублюдок эгоистичный!       — Я понимаю, что мы не с того начали. Но позволь… позволь мне исправиться.       — Ты совсем, да? Как может понравиться, когда тебя… против воли, — он подавился словами, но продолжил: — насилуют? Еще и устраивают из этого представление. Спасибо, что хотя бы на телефон не снимали. Я долго не мог потом прийти в себя. И ходить нормально тоже долго не мог. И Настя меня бросила. Но за это тебе тоже спасибо — так я узнал, что она не любит меня и, случись еще какая беда, не станет заботиться, а сбежит.       — Но хоть понравилось? — с надеждой, не приемлющей отказа, требовал я ответа.       — Нет, Денис, нет! Вовсе нет! Что бы ты там себе ни навыдумывал, а мне не понравилось! Если тебе так легче, то я прощаю тебя, только отстань, пожалуйста!       — Но как же, когда жертва влюбляется в насильника? Это же нормально…       — Ты совсем сбрендил? Может, попробуешь с кем-то добровольные отношения построить, а не через насилие? Поверь, это лучше, чем вот так… когда в тягость, невмоготу. И я не гей. Мне неприятно, что ты воспользовался мной, но я сам это спровоцировал. А ты пробился, достиг того, чего хотел. Ведь так?       — Так.       — Но я не вижу, что ты счастлив.       — Ты угадал.       — Тебе противно это все?       — Еще как.       — Но, тем не менее, ты здесь?       — Да.       — Почему?       — Я не знаю… Сам себя не понимаю, но… ты чем-то привлекаешь меня, манишь. Хочу еще ощутить то… то, что было тогда.       — Ты болен…       — Не смей! Ты не должен так говорить. И думать! Просто… Просто я потерял голову. Я без ума от тебя.       — Что? — Он откровенно засмеялся, чем разгневал меня еще больше.       Бля. Еще чуть-чуть и…       — Не провоцируй, а то я и без того на грани.       — В смысле?       — Ты вновь напрашиваешься — я же грежу о твоей гребанной заднице с того самого момента, когда впервые ее увидел!       — И чем же она тебе так приглянулась? — Он словно специально нарывался, будто хотел повторить.       — Ничем, но я не хочу, чтобы она тосковала по мне.       — Ты вконец сбрендил.       — Неважно. — Я подошел к Лехе вплотную, но не знал, что делать дальше.       Вроде и хотелось уйти, забыть обо всем этом, но я не мог. Зачем тогда столько с ума сходил, дурел и думал о нем? Признался. Надо повторить, узнать, как оно, еще раз, понять, действительно ли мне это нравится — или просто крышак поехал. Какая разница, если еще раз его изнасилую? Хуже будет ему, мне… а остальным, в целом, пофиг.       — Ты не обманывай, тебе понравилось.       — С чего ты взял? — испуганно взвизгнул он, когда я с силой сжал его руку.       — Не особо сопротивлялся.       — А что я мог сделать против вашей компашки? Вас же было пятеро!       — Но насиловал тебя один я, остальные просто наблюдали. Принудительно-добровольно…       — И что? Это не меняет того, что вся ваша сраная Элита — извращенцы! Но я промолчал, как ты просил. Неужели тебе этого мало?       — Да, мало, — вздохнул я. — Мне надо прочувствовать все вновь.       — Мне пора звать на помощь?       — Только попробуй.       — На по-мо…       Ну не. Не надо тут орать. Я заткнул ему пасть, впившись в его шершавые, обветренные губы. Надо сказать, первый раз поцеловал парня по собственному желанию. Но… он заткнулся. Подавился. Замолчал. Не отвечал. Попытался вырваться. Только я сильнее прижал его к себе — не выйдет.       Я начал суетливо копошиться у его ширинки. Хотел расстегнуть ее и стянуть джинсы. Но пальцы не слушались.       Мне было страшно. Страшно от самого себя. От того, что я делал.       Бля.       Вспомнил Саню. А он податливее. И, наверное, пошел бы на все ради дружбы, отдался бы. Только не надо этого. Все равно остался бы неприятный осадок на душе. И конец нашей дружбе.       И с Пучком я бы ничего не доказал. Ничего бы не добился. Только испортил бы все еще больше. Таким образом нельзя заполучить человека. Можно поиметь его тело, но разум и душу — никогда. Только если подавить и сделать бесхребетной амебой. Но это неинтересно.       Я отстранился, отпихнул превратившегося в каменную статую Леху и извинился:       — Прости, я не должен был…       Я убежал.       Чертыхался впопыхах, но уносил ноги так быстро, как только мог.       Да как я вообще на такое решился? Дважды! Бля.       Я идиот.