Игра в фанты

      — Нет! — Ошарашенный просьбой, я то ли вскрикнул, то ли рыкнул и крепче схватил Леху за оба предплечья.       — Прошу… — Он стоял неподвижно, отчаянно старался не смотреть на меня, но, не удержавшись, мельком взглянул и севшим голосом добавил: — Не надо больше.       — Но как же я без тебя? Как? — не столько спрашивал, сколько требовал и ждал попятной.       — Умоляю, — шепнул почти беззвучно, одними губами, но я понял его.       — Не убивай меня! Видишь, что ты со мной сделал? — Я начал судорожно его трясти. — С ума свел. Заставил думать о тебе днями и ночами. Зачем?       Он не сопротивлялся и податливо болтался в моих руках, как голова у китайской собачки. Я понял, что это бесполезно и ни к чему хорошему не приведет, поэтому вскоре прекратил и просто держал его. Суставы на пальцах свело от напряжения, которое зашкаливало во всем: в ожидании, во взгляде, в борьбе с самим собой.       Пучок был упрям: мотнул головой, фыркнул и отвернул от меня лицо с печальным отвращением, как будто я только что заставил его съесть целый лимон.       — Леха, не плачь. — Я заметил, как он пытался сдержать эмоции, не разреветься, остаться мужиком, несмотря на случившееся — уважаю!       Но и бесит. Бесит, потому что я привык получать то, что хочу. А я хотел лишь одного — чтобы Пучок принадлежал мне. Он не знаю как, но сумел вывернуть меня наизнанку. Заставил принять в себе то, что больше всего противно. Им я грезил немереное количество времени. И не мог просто так отказаться. Не мог! Даже если осознавал, насколько все это неправильно.       Ради него я превратился в пидора. И боялся, что никогда не смогу вернуться к нормальной жизни. Она мне больше не интересна. Пресна. Однотипна. В ней нет его запаха со свежими нотками мужского одеколона, пенки для бритья и какого-то особого, терпкого духа, не такого, к которому я привык. Он не возводит свое тело в идеал красоты. Не убивается по любому незаметному недостатку. Он просто живет. Живет без меня. И хотел бы продолжать и дальше так жить. Но я вмешался. Влез в его привычный распорядок. И сломал, нарушил, изменил его реальность. Он не выразит за это благодарность. Он лишь еще сильнее возненавидит меня.       Еще сильнее…       — Почему? — еле слышно шептал Леха, с трудом шевеля потрескавшимися губами. — Почему я? За что я?       Мне не хотелось отвечать — да я и не знал как. Вместо напрасных объяснений схватил его в охапку, приподнял, и в два шага мы очутились у нашего — теперь уже нашего — мощного укрытия. Я прижал Пучка своим телом, чувствуя ладонями грубую кору дерева — такую же грубую и непреклонную, как и мои поступки сейчас.       Мне хотелось вновь овладеть Лехой. Он манил своей непокорностью. Отчасти его было жаль, но только отчасти. В остальном мне хотелось его поцеловать и… любить. Любить до одурения. В паху у меня вновь приятно назревало, и я в предвкушении тянулся к поджатым губам.       — Не надо, Дэн! Остановись. — Леха нервно дышал и пытался высвободиться — наконец-то в нем появилась воля к жизни.       — Мне нравится, что ты не сдаешься — это здорово заводит! — оскалился я и вплотную приблизил к его лицу свое, обдавая жарким дыханием.       — Нет! — Он резко отвернулся в тот момент, когда я, облизав, прикусил его нижнюю губу.       — Зачем ты так с собой? — Я недовольно цокнул, сплевывая его кровь. — Ранишь себя намеренно.       — Да вообще, прям убить себя сейчас пытаюсь. — Голос его набирал силу и злость. — Ты совсем больной?       — Похоже, что да. — Я потрогал его пах и сквозь джинсы почувствовал набухшую плоть. — Ах ты ж, подленыш! Нравится ведь.       — Нет! — Снова это «нет», в очередной раз горделиво отвернулся, а тело-то хочет, сердечко возбужденно колотится — вижу по пульсирующей вене, которая сейчас передо мной.       Эта сладкая шея. Я слегка приспустил воротник его свитера и медленно прошелся языком от ключицы до уха.       Он непроизвольно охнул.       Вдруг сильный порыв ветра нарушил волшебный момент единения, сорвал с дуба несколько крупных листьев, и они посыпались на нас градом. Колко побили по лицу, чем отрезвили меня, настойчиво напоминая, где я сейчас, с кем и почему. Гнилой запах осени неприятно ударил в нос. И это я такой. Гнилой. Изнутри. Нормальный человек не станет этого делать. Но я уже должен смириться с тем, что давно стал ненормальным.       Одной рукой я схватил Леху за подбородок и развернул его лицом ко мне. Настойчиво впился в его губы и неумолимо пробивался языком внутрь. В какой-то момент Леха сдался. Его губы ослабли и мягко впустили меня. Я перестал соображать от такого подарка. Еще сильнее возбудился и, учащенно дыша, целовал его жадно, властно и, как никогда, мне это нравилось. Но Пучок не отвечал, он лишь позволял и молча терпел, изредка выдавая себя тихим гортанным мычанием. Ему тоже нравилось, но он не желал в этом признаваться. Я его понимаю. Знаю, каково это. Но никаких поблажек! Теперь он мой. И остается лишь надеяться, что когда-нибудь и он с этим смирится.        К нам приближалась одинокая фигура .       Черт!       Мужчина? Нет — парень, заметил нас, наверняка понял, чем мы тут занимаемся. Точнее, я.       Не успел я сообразить, как он достал телефон, и нас ослепила вспышка.       Он был в шаге от меня. В гневе я развернулся и ударил свидетеля. Тот пошатнулся и упал, откатившись в сторону. Я двинулся за ним.       — Как ты смеешь? Делать тебе больше нечего? — Я кричал на него, пинал и все больше злился.       — Денис, остановись! — Леха подбежал ко мне и вцепился в локоть. — Ты же убьешь его.       — Нефиг было лезть к нам, папарацци хренов! — Со всей дури врезал парню в бок так, что тот скорчился от боли и застонал.       — Он хороший, я его знаю, — пытался вразумить меня Пучок.  — Поговорю с ним, попрошу никому не рассказывать.       — Да ну? — Я усмехнулся. — Думаешь, он послушает тебя? Хах. Ты же первым окажешься в центре внимания. Посмешищем станешь.       — Возможно. — Он пожал плечами.       — Я-то фотку удалю, но он видел тебя, твое лицо. И мое. — Я потянулся за отлетевшей в сторону мобилкой.       — Твой затылок — да, но не больше. — Леха прикрыл собой распластавшегося на земле и корчившегося в муках свидетеля. — Ты же его практически сразу вывел в нокаут — он, похоже, не соображает сейчас. Тебе ничего не грозит. А я… я привык — благодаря вашей компашке. Неважно, есть повод или нет, я все равно для многих пидор.       — Ты че такой самоотверженный идиот? — Я с непониманием уставился на Леху. — Зачем ты позволяешь так обращаться с собой? Может, если бы возражал, то не было бы ничего этого.       — Какое твое дело, как я живу?       — Большое — сейчас мы живем вместе, мы связаны теперь, понимаешь?       — Не понимаю и никогда не пойму. Зачем тебе я? Ты не получишь от меня полной отдачи — даже если тело реагирует на твои прикосновения, голова протестует.       — Черт! — Я швырнул о землю телефон, и он отскочил куда-то в листья.       — Хорошо ты удалил фотку, — горько усмехнулся Леха.       — Там пароль нужен…       — Забери телефон. — Пучок направился в сторону, куда отлетела мобилка. — Макса если так и увидят, то подумают на ограбление, а сам он ничего не докажет.       — Слушай, — тормознул я Леху. — Ты идиот?       — В смысле?       — Почему ты сейчас на моей стороне? У тебя есть все шансы сдать своего насильника, засадить его за решетку и избавиться от боли в своей заднице.       — Если бы я хотел настолько испортить твою жизнь, то давно бы это сделал.       — Я тебя не понимаю.       — Ох, Дэн… — Он выдохнул, собрался с мыслями; я ждал, что он признается, скажет, как тоже тайно мечтает быть со мной, что ему это все на самом деле нравится, как тащится от этого. Казалось, что именно так он и собирался сказать — но узнать об этом в тот момент мне было не дано. — Блин! Бежим! А то еще свидетелей прибавится, и уже не отвязаться.       Леха схватил меня за руку и потянул прочь от нашего места преступления, куда приближалась небольшая группа людей. И почему в пустынной аллее вдруг такое оживление в самый неподходящий момент?