Игра в фанты

      Леха, несмотря на мою тупость, вел себя героически: схватил меня за руку и отчаянно потянул от треклятого дуба, в то время как я просто завис, потому что не догонял, что вообще происходит. Растерялся. Особенно не понимал, что не так с самим Лехой. Зачем он спасает меня? Ведь он так и не успел ответить, почему не использовал возможность избавиться от меня. А хотел ли вообще? Нам помешали. Но как нам могут помешать — откуда здесь другие люди? Я потерянно блуждал в спутавшихся сетях сознания: и эта эйфория, кайф от полученного; и эта неутолимая жажда обладания вновь, и вновь, и вновь столь манящим телом; и этот резкий облом, неожиданно появившийся на горизонте; и невозможность понять и полностью заполучить то, чем теперь дышишь, живешь... Зачем нужно бежать? Да и куда?       Но я поддался, сжал Лехину ладонь, такую холодную и дрожащую, и рванул, с трудом передвигая ватными ногами. Инстинкты самосохранения еще остались — или я вдруг попросту стал ведомым. Чувствовал себя так глупо, так непривычно, так странно, словно маленькая напуганная девочка, которую отец спасает от страшного монстра. А сама она не может ничего сделать — одна она погибнет. И мне в тот момент казалось, что я погиб. Только девочки, как правило, беззащитны, потому что маленькие и слабые, а я бы мог вступиться, постоять за нас с Пучком. Чего мне это стоит? Я же привык идти напролом. Но вместо этого я убегал, а Леха спасал нас. Меня. Почему? Интересно, узнаю я когда-нибудь на это ответ? Вряд ли…       Пучок задыхался от быстрого бега, он был вымотан физически, эмоционально и морально. Он должен был ненавидеть меня, послать ко всем чертям, воспользоваться шансом, чтобы избавиться от навязчивого преследователя. Но нет. Он все равно пытался спасти меня, и я в итоге забил на то, что не мог понять почему. Чем я заслужил столь благосклонное отношение ко мне? Чем? Сейчас это неважно. Потому что сейчас мы должны спастись, а вся ересь, навязанная чувствами, подождет.       Он бежал так быстро, как только мог. Но не замечал, что плелся еле-еле, прихрамывая, из последних сил. Немудрено. Я его вот только что, да еще и не очень деликатно, отымел в задницу. И пытался повторить. И сделал бы, если бы нам не помешали…       Теперь уже я его тянул прочь от треклятого дуба, только было поздно. Слишком долго я тупил.       — Стоять, пидоры! — Трое крупных парней быстро догоняли нас, а позади вальяжно вышагивали еще двое. — Стоять, куда намылились, сволочи?       А ведь еще совсем недавно я был на их месте. Я! Это я бы раньше, завидев голубую парочку, кинулся к ним, чтобы выбить из них дурь.       Раньше… а теперь хотелось — как бы ни было стыдно самому себе признаться, — очень хотелось специально подставиться под их удары и не защищаться. Я заслужил. Меня нужно наказать. Сам бы себя наказал, но только не мог, не знал как. Я приготовился вытерпеть все, но тело по привычке приняло оборонительную стойку. Я был не один. Убежать мы уже не сможем — нас окружили. И если не себя, то Леху я должен защитить. Но и себя бы я защищал — даром не прошли многолетние тренировки в моей любимой еще с самого детства секции. Хотя сначала я не хотел, сопротивлялся, даже кричал на отца за то, что он заставлял меня идти туда. Но я тогда не знал, что это станет моим главным увлечением в жизни и что именно оно не раз поможет мне, спасет и выручит. Приемы самбо у меня в крови. Каждая клеточка тела, каждая жилка в доли секунды напрягалась и была готова к действию.       — Идите туда, куда шли. — Я постарался медленно и отчетливо донести до них угрозу, а у самого мозг взрывался от накала.       — Ты совсем сдурел? — Двухметровый шкаф, рядом с которым я ощущал себя карликом, заржал и сделал выпад ногой в мою сторону.       — Это ты сдурел. — Я от злости поджал губы и шумно выдохнул носом.       — Ваще-то не мы грабили того чувака. — Второй из компашки, какой-то мелкий прыщ-блондин, поправил шапку, и его длинная челка скрыла хитрые глаза.       — А?! — Я застыл от удивления, но встрепенулся, быстро придя в себя, и замахнулся кулаком.       — Вдвоем — на одного, не стыдно? — Парни продолжали наезжать и надвигаться на нас.       — Да ну, а может это он начал? — Я уже откровенно смеялся, потому что понял: они увидели эту ситуацию в другом свете. Нас приняли не за геев, а за воришек. Хах! Это улучшает положение хотя бы в моих глазах. М-да…       — Этот хлюпик — да на вас? — Третий хрюкнул, но когда на него взглянули товарищи, выпрямился, сделал серьезное лицо и пригрозил, хрустя кулаками: — Делитесь-ка награбленным, а то мы вас быстро разукрасим.       — Еще чего, — громко заявил Леха и шепнул мне на ухо: — Подыгрывай.       — Слышь, козявка, пасть заткни! — Шкаф насупился и хрустнул костяшками пальцев. — И шавка твоя уже достала, разлаялась тут.       Как в этой ситуации надо было подыгрывать, я даже не догадывался, но меня оскорбило обращение этого тупого амбала к моему… моему люб… бля, — нет, рано еще, я не готов! — к Пучку. И даже за Черныша стало обидно — этот отважный песик вдруг показался таким родным. Они оба — настолько родные сейчас… Добрые, искренние, хорошие, что даже не верится. Не то что я…        Я разозлился, вскипел и заткнул двухметрового резким выпадом слева. Все бы было отлично, но еще на четверых меня вряд ли хватило бы — я уже был изрядно измотан кое-чем другим, более приятным и занятным. Только этого им не объяснить. Лучше быть вором в их глазах, слабаком — но только не пидором. Хотя они хоть так, хоть эдак — изобьют одинаково. Я ведь такой же, как они, по сути. Я бы не пожалел.       — Нет у нас ничего. — Леха демонстративно выворачивал карманы. — Видите? Пусто.       — А может, ты в штанах припрятал, — оскалился прыщ.       — Хочешь — проверь, — как-то обреченно ответил Леха, но я понял эту горечь в его голосе, причиной которой был я.       — Ага, щас, разбежался. — Блондин загоготал. — Даже если ничего не взяли, все равно вас надо проучить за то, что на нашу территорию полезли.       — Отвяжись от него! — Я вцепился в ворот куртки прыща и начал его судорожно трясти. — Сказали, что не брали ничего.       — Телефон, — послышался издали слабый голосок, — телефон. Они взяли мой телефон.       Это очнулся наш свидетель, который, видимо, расслышал последнюю часть перепалки и все не так понял. Конечно, телефон мы у него вырвали, но только грабить не хотели.       — Ах-ха-ха! — Похоже, прыщ, хоть и самый мелкий среди подонков, был их главарем, потому что нагло засмеялся именно он; он же глядел на нас с высокомерием и вел переговоры, если их можно было так назвать. — Поздно отпираться: вы воришки. И мы воришки. Но территория наша — отдавайте телефон и разойдемся.       — Телефон… — Наш свидетель полз к кустам.       Я разрывался между тем, кому врезать первым. Очень хотелось наподдать прыщу, но он выглядел самым безобидным, в отличие от амбала. Пока я думал, кто-то ударил меня сзади. Я увидел искры перед глазами и пошатнулся, но устоял на ногах. Развернулся и дал сдачи. Мой противник легко отлетел в сторону. Но в это же время на меня посыпался шквал кулачных ударов, я растерялся и не знал, от кого отбиваться, кто меня бьет, что происходит. Цель была одна: защитить Леху. Все остальное не так важно. Неважно, что бьют меня — лишь бы не его. Но он тоже пытался драться. Не умел. Не мог. Но пытался.       Я отмахивался от бандюг изо всех сил, но они неумолимо колотили меня. Я уже еле держался на ногах и все чаще махал кулаками впустую. Еще немного, и свалюсь.       — Прекратите! — Сначала я не разбирал слова, но потом все четче и четче до меня начало доходить, о чем кричал Пучок все это время. — Остановитесь! Все-все, брейк. Надо деньги — вот. — Он, тяжело дыша, расстегнул куртку и засунул руку во внутренний карман. — Если бы я сразу вспомнил, что взял их, то отдал бы. Вот, — он кинул несколько купюр на землю, — забирайте, только оставьте нас! Телефона нет, он дома.       — Ох-хо-хо! Да тут пять штук, даже не — восемь! Пошли, пасаны, гуляем. — Перед глазами плыло, мне даже померещился чеширский кот, когда прыщ самодовольно оскалился. Он махнул нам и отозвал свою бригаду, после чего кинул вслед: — И как можно забыть про такие деньги в кармане?       И я о том же подумал: такая сумма просто так на земле не валяется, но это я вырос в бедности, а у Пучка другая жизнь — в богатом районе. Но в районе, в котором грабят…       Бандиты ушли довольные, оставив нас в полусознательном состоянии. Я уже давно не мог нормально стоять на ногах, поэтому рухнул, обессиленный, на землю, а Леха тут же подполз ко мне. В нем оставалось больше энергии, хотя я заметил подбитый глаз и опухшую губу, которую я не настолько сильно разбил сам. Добавили, гады. Пучку тоже досталось — из-за меня. Я виновато смотрел на него, но боялся произнести хоть слово. Все слова в мире казались лишними. Абсолютно все, поэтому я молчал. Смотрел на него и молчал. Какой же он красивый. Не внешне — душой. Внешне он обычный, а вот душа богатая, странная, непонятная.       — Прости меня, — набравшись отваги, прошептал я.       Но Леха молчал. Он с ненавистью и презрением смотрел в мою сторону. Старался не заглядывать в глаза. Холодно и отчужденно поднялся, было заметно, как он отпрянул после того, как его рука невольно потянулась ко мне. Он предпочел распустить свой пучок, который съехал набок и растрепался, затем моргнул, грустно вздохнул и пошел из парка.       Я хотел бежать за ним, даже рванул, но затормозил на месте. Зачем? Леха не желал со мной говорить, не мог понять и простить. Мне необходимо его забыть и жить дальше. Без него. Но как?