Игра в фанты

      — Саня, ты чего? — Я ошалело откатился в сторону и замер. Молча сидел на полу, смотрел на разъяренного друга и не знал, что делать. Просто не понимал. Не осознавал, что я натворил. Кровь бурлила от возбуждения: его рьяное сопротивление завело меня, сыграло злую шутку, затуманило мозг от нахлынувшей порции гормонов. Спермопередоз. Я, как чумной, не мог сообразить, что происходит. Хотел продолжения. Разрядки. Избавления от распирающей боли в яйцах. — Зачем ты гонишь меня? Дразнишь. Даришь надежду. Всеми словами, действиями, взглядами ты умоляешь быть с тобой. А когда я готов, решился и больше не в силах трезво думать… ты… ты прогоняешь прочь…       Внутри меня все разрывалось. Было больно. Страшно. Но я думал только о себе. Хотел поскорее снять напряжение в паху. И меня совсем не волновало, что при этом чувствуют те, на кого я накидываюсь. Мне было важно обладать Пучком. И так же захотелось заполучить преданного, практически прямым текстом отдающего себя Саню.       Он выглядел таким податливым.       Готовым на все.       Но…       Все это оказалось обманчивым.       Его ноздри раздувались, губы были поджаты, грудь вздымалась, а твердая рука продолжала указывать на выход. Саня оставался непреклонен.       А я не понимал, что сделал не так. Идиот. С невероятным трудом поднялся, ноги меня не слушались, подкашивались. Но шаг за шагом я приближался к другу. Сморщился от боли, когда застегивал тугую ширинку. Но я должен терпеть. И без того все испортил, а с Саней не проканает изнасилование. Сейчас я, как никогда раньше, осознавал, насколько светлая и нежная у него душа и как легко ее можно поранить.       — Прости меня, — хриплым голосом из-за сухости во рту, из-за противоестественной попытки извиниться. Я перебарывал себя. Эти два слова дались мне очень тяжело. И мне нужен на них ответ. Жизненно необходимо прощение… Шагнул ближе, затем еще — и испуганно взмолился, бегая глазами по окружающим предметам, стене, руке, сжимающей дверную ручку, боясь остановить взгляд на окаменевшем друге: — Я вспылил. Я…       Идиот.       Бля, Боже, что я наделал? Мне так сложно попросить прощения. Чувствовал, что выгляжу со стороны жалко, отвратительно. И бесполезно все. Поздно. Я схватился за голову и сдавил ее со всей силы. До меня начала доходить вся непоправимость ситуации. Единственный человек, который всегда меня поддерживал. Я его предал. Даже если он таким образом добивался ответных чувств, то не заслужил скотского отношения. Он же ничего от меня не требовал. Ничего. И позволял все. Все, кроме…       Почему? Почему Саня отказался от близости?       Я совсем запутался. Но чего добивался друг? Его взгляд по-прежнему был холоден и отстранен. Рука дрогнула от напряжения — тяжело ее долго держать на весу.       — Расслабься. — Я настойчиво провел ладонью по его предплечью, опуская онемевшую конечность вниз, а его от моего прикосновения как током прошибло. — Больше не побеспокою. Прощай.       И я вышел.       Оказалось, было еще не так поздно. Ребята из Элиты сидели на привычном месте и, завидев меня, подозвали к себе.       — Эй, Буня! — свистнул Сланец. — Чего такой хмурый? Смену уже закончил? Иди к нам! Саня чет куда-то пропал, а сказал, что ушел ненадолго.       Саня…       — Я лучше домой, — сухо ответил им, сглатывая болезненный комок в горле.       — Мы тоже скоро расходимся, и что? — Аполлон раскинулся на кожаном ложе. — Ты совсем про нас забыл: пропадаешь, избегаешь своих братьев. Не дело, не годится. — Он лениво поманил меня ладонью: — Иди-ка сюда, паршивец.       — Жека, че это ты раздобрился? — фыркнул я в его сторону, даже не думая остаться.       — Да потому, что нас в универе уже не так боятся — Элита уважение свое теряет, распадается наш маленький, крутой коллективчик. А все потому, что ты от рук отбился.       — У-у-у, — протянул Сланец, — че это тебя философствовать понесло к двум часам ночи? — Хотя есть правда в твоих словах. Буня, посиди чуток с нами.       — Я… — Тут показался Саня. — Я домой, завтра надо к зачету готовиться. Пока.       Перед уходом я мельком взглянул на новенького. Губы дрогнули, хотелось извиниться и перед ним — ошибочно я на него гнал, обвинял ни за что, бил. Совесть неожиданно затрубила во мне, но я не стал. Все равно Миха так и не вписался в нашу Элиту: сидел как пришибленный, скромненько, неуютно, неуверенно. Я сморщил нос, развернулся и устремился к выходу, чтобы не пересекаться с Магнатом.       Ребята озадаченно переглянулись, хихикнули, когда я запнулся, но задерживать меня никто не стал. Мы давно уже не та команда, что была прежде. Все вроде бы шло по накатанной, но того единения, той беззаботности, дружбы и поддержки между нами больше не было. Все распалось после этого чертова фанта, будь Саня неладен! Зачем он так со мной? Зачем так подло и пакостно? И ведь хорошо скрывался, никак не афишировал свою любовь. Или это я был настолько слеп, что не понимал ничего…       Кто-то окликнул меня. Знакомый голос, но я не обернулся. Хотелось побыстрее покинуть это место. Я здесь больше не нужен. Сбежать. Спрятаться. Забыться. К черту зачет! Напьюсь до потери сознания, и даже Клоп мне не будет помехой — поворчит и перестанет.       Только оказавшись на улице, я понял, что забыл кожанку внутри, но возвращаться не было желания. Пофиг, даже если разболеюсь — поделом мне. Нацепил шлем и завел свою старенькую, но горячо любимую «Хонду». Она верно служила мне и напоминала, что при желании можно добиться всего, чего захочешь. Немалых трудов мне стоило заработать и скопить на нее, зато я сделал это сам. И неважно, что она уже побывала в чужих руках — новая мне пока была не по карману.       Здоровый рев мотоцикла порадовал слух. На красной стали отразились размытые буквы неоновой вывески DIGS… Не хочу сюда больше. Не надо. Прощай!       — Вези меня домой, детка! — ласково обратился я к своей девочке, усаживаясь на нее, погладил по баку и невольно съежился от порывов холодного ветра.       Мы резво тронулись, и я краем глаза заметил, как на крыльцо выбежал Саня с моей курткой. Хотелось затормозить. Вернуться. Но я подавил это желание и выехал на главную дорогу.       Как только добрался до дома, разнес в квартире все, что мог. Облазил все потаенные места, которых и было-то мало, но ничего мне там не обломилось. Пусто. Я же поклялся себе больше не пить, избавился от всего алкоголя, а Клоп только радовался этому — его печень давно не позволяла бухать.       — Дед, ты охренел? — Я в гневе метался по засранной кухне. — Че, совсем ни капли в доме?       — Парень, — старик свирепо уставился на меня, — ты что тут устроил? Что за минное поле? Сам все выбросил, а с меня требуешь?       — Мне нужно… может, я хочу залить свое горе?       — Какое горе может быть в твои годы? Поменьше по клубам надо шляться и каждый раз новых баб водить! Залетела, что ль, одна из твоих потаскух?       Сердце ойкнуло от ужаса. Я, конечно, всегда старался быть осторожным, но ведь однажды могло и такое произойти. Хорошо, что переметнулся на мужиков, они не беременеют… бля.       — Я, вообще-то, работал. Смена тяжелая, нервы не выдерживают. — Схватил пустую бутылку, давно пылившуюся в шкафу, и гневно швырнул ее на пол.       — Эй-эй! — Клоп замахал руками. — Сынок, остынь-ка, прекращай мне тут все разносить! И без того имущества мало!       — Вот именно, зачем его жалеть? Одна развалюха вокруг. — Я искал, что бы еще разбить.       — Ты в моем доме, имей хоть немного уважения! Или ты успокаиваешься — или собирай свои манатки и проваливай. Только не забудь за этот месяц заплатить! И за следующий, в качестве неустойки.       — Все-все, понял, — пошел я на попятную. — Я к себе в комнату. Извини, дед.       — Скотина неблагодарная, даже не помнишь, как меня зовут, а еще решил тут войну устроить, — рассвирепел Клоп. — Последний шанс — надоело терпеть твои выходки. И сам потом оправдывайся перед родителями, объясняй, за что я тебя из дома выпер. Помог по старой дружбе, называется…       — Да-да, обещаю, что исправлюсь. — Я виновато потер нос.       Не знаю, каким чудом, но этот хлюпкий старик имел власть надо мной. И предки здесь ни при чем. Хоть и с напускной строгостью, но он все равно позволял мне многое. Может, потому что больше мне негде было жить, а найти за такие копейки другую комнату, да еще и с хозяином, который вытерпит мои выходки, сложно. В общем, надо с ним поосторожнее. Я теперь один, похерил дружбу с тем, кто все бы сделал ради меня. Нашел бы любой способ помочь, но теперь... Теперь и он отвернулся от меня.       Но не этого ли я совсем недавно хотел? Я уже был готов все бросить. Был готов к тому, что от меня отвернутся самые близкие. Сам. Сам все усугубил. Сам виноват и самому расхлебывать.       Бля. А хлебать-то и нечего…       — Дядь Виталь, — я поплелся за дедом, — помогите, пожалуйста!       — Не, сынок. — Он кашлянул и прочистил горло. — Ты сам подметай за собой. Завтра чтоб все прибрал здесь, а сейчас спать иди — нечего греметь, соседей тревожить.       — Это бесспорно, обязательно, — затараторил я, — только еще об одном прошу.       — Ась?       — Не выпускайте меня завтра из дома, а то я побегу за выпивкой.       — Я те не нянька! — гаркнул Клоп и закрылся в своей комнате, а потом из-за двери добавил: — Хочешь — спивайся, только если еще будешь вытворять что-то подобное, как сегодня — сразу вылетишь из моей квартиры.       Следующий день выдался тяжелым. Голова болела, гудела. Дома-то я не напился — нечем было, но похмелье, чтоб его! Вчера в одного приглушил больше полбутылки вискаря — конечно, это скажется на моем состоянии! Вот уж удружил Магнат… Еще одна причина ненавидеть его. Слишком опекал, чересчур заботился — и каким же скользким оказался. Хотелось сорваться к нему и придушить. Не за то, что он так извивался, пытаясь подобраться ко мне. Не-е-ет. А за то, что позволил приблизиться к себе. Я растерялася, сбился с пути и шагнул к Сане, купившись на его неоднозначные намеки. А он взял — и нагло прогнал. Обломал жестко. Хуй-то упал потом, но яйца без разрядки долго болели.       Я схватился за свой жетон и почти решился сорвать его, но сжатый кулак завис в воздухе. Не смог. Слишком дорого сердцу. Черт бы тебя…       Кое-как, кряхтя и пыжась, я собрал разбитые осколки и раскидал разбросанные коробки и кухонную утварь по местам. Порядком это назвать нельзя, но его никогда и не было в этом гадюшнике. Деду хватит глаза замылить.       Мысли метались то к Пучку, то к Магнату, то просто к моей похеренной жизни. Я сам себя винил за вспыльчивость, за эгоизм, за неуважение к другим. Наказание пришло быстро — в носу защекотало, и я чихнул так сильно, что, казалось, вместе с соплями высморкал и часть мозга. Такая опустошенность в голове… Ночная прогулка на моей девочке, навстречу холодному ветру и моросящему дождю, добила меня, свалив с простудой. Лекарств дома не было. Только настойка пустырника и валикардол, придется тащиться в аптеку.       А Саня бы примчался сразу. Взглядом я невольно начал искать телефон, но вовремя осекся. Друга у меня больше нет — придется самому.       — И куда это ты собрался? — Позади меня, подперев руками бока, стоял Клоп и сердито хмурился.       — В аптеку. — Я хлюпнул носом и продолжил войну с заедающим замком.       — Ага, как же. — Дед недоверчиво замотал головой. — А ну, марш обратно к себе! За бухлом пошел — я тебя знаю.       Я удивленно открыл рот:       — Дядь Виталь, вы же сказали, что не будете удерживать меня? Спасибо за беспокойство, но я правда в аптеку — простыл. — И в доказательство шмыгнул носом.       — Ну… гнусавишь ты знатно. Только куда ты в таком состоянии? Глаза краснющие, из носа фонтаном бежит. Иди к себе, я сам схожу, все равно за хлебом надо.       — Спасибо, — благодарно вздохнул я.       Расквасило меня сильно. Температура поднялась до тридцати восьми, и пришлось вызывать врача. Оставили меня на больничный. Сначала я этому обрадовался. В лежку проводил целые дни. Но голова только пухла еще сильнее, а мысли не отпускали. Как там Пучок? А как Саня? Вспоминают ли обо мне? А может, и проклинают. Или просто забыли, как пустое место? Нет, разве можно забыть того, кто нагадил в их жизни?       Бля! Как же там Леха?! Как он держится после того вечера в аллее, после второго раза, после драки… Что с ним сейчас?       На пятый день больничного я сходил с ума в своем одиночестве. Телефон безмолвно лежал рядом, понадобился он мне лишь единожды — чтобы сообщить в универ о моем вынужденном отсутствии. Конечно, Клоп помогал мне нехотя, но ему некуда было деваться. А то что ему потом делать с трупом квартиранта и как объяснять, что умер он от обычной простуды? Лечил, бормотал себе что-то под нос, но как мог, а заботился.       Я устало вчитывался в конспект по международному праву, зачет по которому пропустил, но от пересдачи меня это не освобождало. Препод строгий — просто так не слезет. А я вспомнил, почему вообще полез на Пучка. Ради этой сраной учебы и полез. Точнее — статуса, которого так добивался все эти годы. И слился. Так глупо. Но все еще можно вернуть. Пусть оно и не будет таким, как прежде, но из Элиты выгнать никто меня не может. Учиться я буду продолжать, чего бы мне это ни стоило.       Единственное, чего вернуть я не смогу — это доброе отношение Магната. Только если он вдруг совсем рехнется и простит мне растоптанные чувства… Но это невозможно. Я на него зол, а он обижен, унижен и подавлен.       И пока я маялся больной в постели, времени было много для того, чтобы все обдумать. Я осознавал, что на самом деле выглядело все наоборот. Там, в кабинете, когда Саня крепко сжимал дверную ручку и указывал на выход. Там он был зол, а я обижен, унижен и подавлен.       Телефон зашевелился, пополз, вибрируя, на край стола. Я схватил трубку и, не веря, нажал на кнопку ответа.       — Саня?!       — Не знаю, где ты там пропадаешь… но, если тебя еще волнует твой Пучок, приезжай…