Sweet pandemonium.

Тэхён с Хосоком знакомы со средней школы и дружба их зародилась там же. Ни о какой однополой любви и речи не шло, каждый хотел найти красивую милую девочку; Тэхён для Хосока был близким донсеном, а Чон, в свою очередь, надёжным хёном, крепким плечом и опорой в первых шагах в почти взрослую уже жизнь. Хосок понял первым, но Тэхёну ничего не говорил - слишком ранимый и доверчивый, слишком трогательный, как и сейчас. Хосок пошёл в университет, а Тэхён остался в их школе, на последнем году обучения, пути разошлись бы непременно, если бы не связь, что не прерывалась никогда. Бесконечные смс, долгие разговоры по телефону перед сном, день за днём, и совместные выходные, с печалью при прощании, которую каждый из них тщательно скрывал, сверкая улыбкой. У Тэхёна были девушки, которые переставали нравиться ещё на первом свидании. Тэхёну было скучно и хотелось к хёну - с Хосоком не бывало тоскливо и некомфортно, с ним Тэ никогда не чувствовал себя одиноким, чужим, неуместным. Девочки были красивыми, как он и мечтал, а хёна в голове становилось всё больше. Тэхён слушал себя и никак не мог понять, до тех пор, пока не появился Намджун – однокурсник и отличный парень, который как-то внезапно стал их третьим. Для Тэхёна лишним, для Хосока -первым, и об этом он честно сказал своему другу, облегчённо выдыхая, когда Тэ кивнул растерянно. Намджун не скрывал своей ориентации, высокий, умный, уверенный, улыбался так, что топил сердца. Он Тэхёну не нравился, слишком мешающий, слишком по-собственнически он притягивал к себе любимого хёна, слишком близко подносил губы к аккуратному уху, отодвигая чёрные пряди, и шептал что-то такое, от чего Хосок улыбался. Тэхёну было больно это видеть, но он всё ещё не знал почему, и реагировал слишком по-детски - обижался, дул губы, хватал Хосока за руку, кричал на Джуна, а тот лишь моргал не в силах понять, чего же такого он натворил, чтобы вывести из себя донсена своего парня. Тэхён ревел в подушку и строчил длиннющие сообщения, которые не отправлял. Рвал общие фотографии, а затем ревел ещё больше, испуганно, трясущимися пальцами, склеивая кусочки скотчем. Очень скоро, так и не разобравшись толком, страшась правды, он бросает всё, прячется, не отвечает на звонки. Слишком больно и непонятно внутри, слишком тяжело дышать становится, потому что хён ЕГО. Только ЕГО должен быть, никакие Намджуны не смеют касаться хёна так нагло, так беспрепятственно. И никому Хосок не должен так улыбаться, как улыбается Тэхёну. Наступает день, когда Тэ не выдерживает. Разрываемый тоской и чувством несправедливости, мчится к Хосоку домой, набросив тонкую куртку на домашний наряд, под дождём, который быстро перерастает в ливень. Он вымокает до нитки и трясётся под дверью дома семьи Чон побитым брошенным щенком, только что не скулит. Хосок удивлённо смотрит, открыв дверь: - Тэхёни, ты чего... - Хён, брось его. Вы не должны... он не может, хён! - Тэ срывается на рыдания и, ослабевшие от быстрого бега, ноги не держат, коленки подгибаются, он медленно сползает вниз, скользя мокрой ладонью по косяку. - Хён, я кажется тебя... Хён... Хосок хватает за плечи, поднимает, прижимает крепко, затаскивая внутрь, в уютное тепло. Футболка и шорты промокают мгновенно, но это не важно, потому что его Тэхён холодный и мокрый, трясётся осиновым листом, льнёт и цепляется длинными пальцами за ткань на спине: - Хён... - хрипит и всхлипывает. А Хосок тащит в ванную, раздевает, пока набирается горячая вода, бормочет под нос: - Глупый, дурак, ну чего же ты... Тэхён смотрит огромными глазами, залезая в воду, губы трясутся, из носа течёт, а у Хосока щемит сердце и плакать хочется... Он оставляет Тэхёна в ванной, пулей летит в комнату, чтобы взять сухие вещи из шкафа, словно боится, что Тэхён исчезнет, или чего похуже. Но Тэхён на месте, уже порозовевший, икающий от истерики, и трущий глаза кулаками. - Тэхёна, ты чего так... Зачем? - Хён, - смотрит слишком доверчиво, рушит все стены, так тщательно Хосоком выстроенные. - Я... Я, кажется, люблю тебя... - Хосок вздрагивает и пытается удержать последние капли здравомыслия. - Не так, как хёна... А так как ты Намджуна... - он роняет лицо в ладони и воет, у Хосока болью эти звуки отдаются в груди. - Ты прости, что я раньше не заметил, - Тэхён шмыгает носом, поджимает коленки ближе к груди. - Но, хён, - он хватается за запястье старшего. - Может, можно ещё? Может, ты попробуешь меня полюбить? Я хорошим буду! Я не такой умный и красивый как Намджун, но я буду стараться, правда. Я же знаю все твои тайны, мы же столько вместе прошли. Ты попробуй, а? Хён? Хосок смотрит в огромные блестящие глаза и не верит услышанному. Он в себе столько лет давил эти чувства, утрамбовывал в маленький комочек, чтобы спрятать поглубже, чтобы не ранить такого нежного и доброго, не спугнуть, не потерять из виду из-за собственных глупости и эгоизма. А оно вон как всё сложилось... Руки трясутся, а ноги скользят по мокрому кафелю, он падает в воду, к Тэхёну, тот хватает его руками и прижимает. - Тэхёна, я не буду пробовать... - Хён, ну пожалуйста, - Тэ касается мокрыми пальцами щеки, морщит нос, готовый снова разрыдаться. - Я уже люблю тебя, дурак... - Хосок предотвращает новую истерику поцелуем, мягким и лёгким касанием. - Слышишь? Люблю тебя... Руки порывисто сплетаются, локти больно бьются о бортики, но сейчас, им плевать, о последствиях они вспомнят только на утро. Потом всё как-то быстро налаживалось, и снова вместе, через всё, плечом к плечу, сквозь истерики и срывы, тоску и счастье, словно сросшиеся навеки. Намджун очень просто понял и отпустил, не размениваясь на скандалы. Намджун вообще странный для всех, за людей особо не держится, но рядом и в бедах, и в радости. Только для Тэхёна он до сих пор подозрителен, хоть и прошло без малого четыре года, полтора из которых Ким в отношениях с Кимом старшим. Как только Тэхён поступил, они с Чоном съехали от родителей, уверенные в своей правоте, честно признались, держась за руки, виновато склонив голову. Мама Тэхёна приняла, сын – её единственная семья и терять его не хотелось. А вот у Хосока сложней, но парни скоро, хоть и с трудом, встали на ноги, не нуждаясь в помощи и одобрении, только его сестра изредка к ним наведывалась с гостинцами и грустной улыбкой. У Тэхёна стали появляться друзья в универе, и он до сих пор хохочет, когда вспоминает попытки Пака поцеловать его на одной из студенческих вечеринок, Чимин лупит за это по спине и дуется – пьяный был, а Тэхён такой милый... Хосок исполнил мечту детства, которую не позволял реализовать строгий отец – записался в танцевальную студию, где встретил младшего Чона, который, к слову, стал его учителем. *** Пак Чимина все считают доступным и развязным, а некоторые прямо говорят – шлюха. Парень только смеётся на это и жмёт плечами. Не станешь же каждому объяснять, что у него всего два парня было – первая любовь и Чон Чонгук, с которым его познакомили Тэхён и Хосок. Чонгук красивый и видный, высокий, с сильными руками и сексуальными бёдрами, ко всему этому прилагается абсолютно щенячий, детский, наивный взгляд больших тёмных глаз и волосы цвета вороньего крыла. Как мальчишку угораздило влюбиться в него, Чимин и сам не знает. Только счастлив без меры, потому что чувствует этот трепет и тепло бесконечное. Чонгука любить легко, такого разного и смешного, с заскоками ревности, крушащей, сметающей всё, подобно стихийному бедствию, с виноватыми глазами после. Чимин и правда искушён и не может не вызывать подозрений у младшего, своей сквозящей похотью, преумноженной из-за чувств, трепетных и бескорыстных – для Чонгука Чимин если не Бог, то что-то к нему близкое - но таким он стал после своей первой, большой и совсем не светлой любви. Человек, которому всецело принадлежал Пак в течение трёх лет, начиная с его невинных семнадцати, превратил скромного обаятельного мальчишку в ходячий секс. В каждом движении, изгибе, в том, как Пак ходил, сидел, смеялся, проскальзывал вызов, он пробуждал желание узнать, как сильно прогибается его поясница, как широко можно развести эти крепкие ноги, как высоко он может стонать, узнать все его максимумы. Потом человек исчез, оставив горечь и разочарование. Оставив его одного, потому что быть с кем-то – слишком опасно, казалось, что все хотели его только на раз. Кроме Тэхёна, который заметил грустную детскость на дне глаз, потому что сам, по сути, был ребёнком, и у него был свой «Бог». А потом и Чонгук, сгрёб в охапку, огородив от всего негативного в мире, как самую большую свою драгоценность, как самое ценное и хрупкое в своей жизни. И Чимин не мог поверить, что его не просто хотят, а хотят на руках носить и баловать, ухаживать неловко, смущаясь. Чонгук как новая эпоха в его жизни и человек, рядом с которым тепло и совсем не страшно. И это больше, чем любовь. В первый раз совсем по-другому было. Чимина выжимали, переделывали. А Чонгуку он нужен такой как есть, не такой, каким стал вынужденно, Чимин, словно вернулся обратно, в семнадцать, пропала надобность носить уже почти сросшуюся с естеством маску. Чонгук стал защитой и опорой. Хоть и младше на год, но сильней духовно и морально устойчивей, не даёт срываться, прижимая к себе, где-то на уровне мыслей. - Мы потом поженимся, - Чонгук лыбится во все тридцать два, глаза блестят. – Уедем в Америку. Я открою свою школу танцев и нас никто не будет осуждать… - Как-будто без тебя их там мало, - ворчит Чимин, но нежным беспечным мечтам поддаётся – рядом с Чонгуком – можно. Особенно, когда на безымянном – колечко, точно такое же, как у Чона, только размер меньше, когда сильные руки греют, обнимая за плечи, на затылке чувствуется горячее дыхание, а небо усеяно миллиардами звёзд. *** Джин в прошлой жизни был моделью. Истеричной, взрывной от голода и переутомления, тощей моделью. И прошёл через многое и многих, пока не встретил странного фотографа, которого захотел себе. Намджун действительно манил, оставаясь при этом тёмной лошадкой, загадкой неподдающейся Сокджину. Их первая встреча на фотосессии для модного журнала запомнилась особенно чётко. Джун сотню раз просил сменить позу, шипел и морщился, а потом, когда всё закончилось, и Джину позволено было одеть мягкий свитшот на загримированное серебристой краской тело, проходящий мимо Джун бросил, будто вскользь: - Слишком тощий, - обидно кольнув Сокджина надменным выражением лица с толикой брезгливости. - Я модель, - прошипел ощетинившийся парень, цепляя уходящего фотографа за рукав. – Мне положено быть… - Ты не первый, с кем я работаю, детка. Ты слишком тощий, ешь больше, - сухие пальцы касаются ключиц в вырезе кофты, Намджун морщится. – Это слишком. Он ушёл пока Сокджин задыхался возмущением и тянул ворот одёжки выше. Им суждено было встретиться снова и по тому же сценарию, Намджун кривил губы и закатывал глаза, ему не нравилась модель, но работа - есть работа. Когда Сокджин подошёл к нему после сессии, Джун слегка удивился игривой улыбке на губах: - Я поправился, заметил? - Не заметил. На сколько? Грамм триста? – он щипает кожу на худом боку и ухмыляется. – Тут килограмм десять надо, не меньше. Он снова уходит, а Джин почти плачет, смотрит вслед и не понимает вообще, какого чёрта. Ведь он старательно запихивал в себя еду, потому что фотограф же, дурного не посоветует, набрал почти два кило, а этот индюк не заметил. Ему не совсем понятно, почему мнение этого индюка, его волнует больше, чем мнение менеджера или гримёров и стилистов, которые восхищённо охают, поражённые его формой (попробуй не поохай, все знают Ким Сокджина – та ещё капризная сука, но востребованная, поэтому будьте любезны ублажать), но волнует, цепляет, заставляет беситься и перевернуть софт бокс по дороге в гримёрку. Намджун лишь смеётся, когда ему рассказывают, что в очередной раз учудила «эта истеричка» и думает про себя, что Джина надо просто хорошо трахнуть и всю спесь как рукой снимет, да только у кого ж на такого встанет. Нет, Ким Сокджин красивый, безусловно. Эти его пухлые губы, большие круглые глаза, и в целом внешность, с налётом андрогинности и флёром декадентства, романтичного разложения, всклокоченные выбеленные волосы, мягкая кожа, бледность на фоне явного недоедания. Джин прекрасен, если бы не торчащие кости таза и выпирающие рёбра, на которых можно играть как на ксилофоне. И Джун бы трахнул, будь тот хоть чуток мягче и приятнее на ощупь. В третий раз они встречаются на вечеринке, которую устроил всё тот же журнал. Сокджин пытается скрыть неловкость, а Намджун и вовсе игнорирует все попытки старшего преодолеть пропасть между ними. Подвыпив, Джин буквально клеится, пускается во все тяжкие, чего никогда не позволял себе с другими. Намджун лишь насмехается, когда тонкие пальцы ложатся на его сильное плечо: - Детка, можешь не стараться, я не могу трахать людей, которые находятся на грани голодной смерти. Сокджин поджимает губы, но продолжает наступление, глотая грубые слова, уверенно забирается на бёдра сидящему в тёмном уголке Джуну и, наклоняясь, выдыхает в губы: - А ты попробуй. И они пробуют в туалете отеля, где проходит вечеринка, а потом ещё пару раз в квартире Намджуна. Пробы затягиваются на месяц, и в очередной раз, когда Сокджин закатывает истерику и ругань под вечер, в приступе ревности, отказываясь понимать, что у Джуна работа такая – общаться с красивыми мужчинами, а потом старательно извиняется почти всю ночь и утром, он почти уверен, что Намджун больше не пустит его в свою жизнь: никаких взаимных обещаний не было, а то, что придумал себе Джин – лишь его проблемы. Тихо поднимается с кровати, но замирает перехваченный сильной рукой за запястье: - Джин, оставайся со мной? - Где? – нервно бормочет блондин, он правда не понимает, что имеет в виду Намджун. Что конкретно – жизнь, квартиру, постель или вообще. - Везде, - Намджун улыбается своей фирменной и дёргает за руку, ловя в объятья, падающего на него парня. Они остаются вместе надолго, Сокджин надеется, что навсегда. Не зря же он наедал эти проклятые десять килограмм и уходил из бизнеса «Чтобы на тебя всякие ушлёпки не пялились» и «Чтобы эта красота была только моей». И Сокджин готов быть только его, столько, сколько сможет, а сможет он до конца жизни, кажется. *** Чонгук пытается догнать Чимина: из-под подошвы кроссовок летят мелкие камешки, хрустят ветки, кое-где чвакает прошлогодняя листва, перегнившая в густое удобрение. Чимин двигается медленно, плавно, словно дикая кошка, перепрыгивая с одного валуна на другой в ярком свете луны, легко устремляется вверх, огибая шершавые стволы редких елей. Чонгук же, кажется, полностью выбился из сил, он падает и царапает пальцы о поверхность земли. Хочется крикнуть, но выходит ни то хрип, ни то стон: - Чимини... - окончание теряется в сыром, пропахшем лесом воздухе. Чимин стоит всего на несколько шагов выше и улыбается той самой улыбкой, которой когда-то зацепил Чонгука. Хитрый прищур, влажный блеск пухлых губ. Но улыбается не ему, смотрит в сторону, и Чонгук с ужасом наблюдает за тем, как его любимый тянет руки к тёмному силуэту, выплывающему из чащи. В том месте, где должно быть лицо, видна только яркая улыбка, соблазнительная и манящая, Чонгук забывается на секунду, ровно до того момента, пока тень не прижимает к себе Чимина, она шепчет что-то ему на ушко и тот кокетливо смеётся, утыкаясь носом в шею странному существу. - Хён, не надо... - снова хрип, еле слышный. Чонгук понимает, что не может пошевелиться, когда черная тень разворачивает любимого человека к нему спиной и смотрит внимательно, продолжая улыбаться. Чонгук не видит глаз, но чувствует взгляд всем телом, каждой клеточкой. Он сковывает ледяной коркой нервные окончания, горло перехватывает, так, будто он наглотался воды. Воздух не даётся, как бы Чонгук не пытался вдохнуть, ничего не выходит. Становится больно, и вдруг, электричеством в теле, слышится голос, хриплый и сухой: - Здесь слишком тоскливо одному, отдай мне его... - рука-тень скользит по спине к пояснице, когда Чонгук отчаянно мотает головой, не в силах вымолвить и слова, чёрное чудовище открывает рот и припадает к бархатной нежной шее, топя белоснежные, мелкие зубки в смуглой коже Чимина. Тот стонет протяжно, и Чонгук знает этот стон, но затем звук удовольствия перерастает в крик боли, высокий и жалобный, он оглушает Чона, давит на перепонки, мешается с диким смехом, звучащем, кажется, прямо у него в голове. Ужас на грани с безумием, голова разрывается и Гук делает сильнейшее усилие, засасывая воздух в лёгкие, поднимается и ловит Чимина, который обмякает и валится отпущенный исчезающей тенью. - Хён! Чимини! - рваная рана на шее блестит влагой, тёмные края, словно опалённой боевым снарядом, кожи, переливаются из бордового в ярко-красный. - Господи, хён... - Чонгук закрывает глаза, задыхаясь в отчаянии, надеясь стереть этот образ раскрытых бледнеющих губ с сетчатки. Тёплые ладони касаются его щек и он нервно вздрагивает, поднимая веки с подрагивающими густыми ресницами. - Чонгукки, у нас остановка... Чонгук ловит миниатюрную ручку и вглядывается в карие глаза напротив, не замечая, как ярко бьёт свет и запах старого леса с примесью железа, сменяется родным терпким ароматом одеколона: - Ты живой? - первое, что срывается с покусанных губ, ещё до того, как он приходит в себя и осматривается вокруг. - Ты чего? - Чимин удивлённо поднимает брови. - Плохой сон приснился? Тэхён, выходящий из микроавтобуса, дёргает головой, прислушиваясь к словам с задних сидений, но Хосок тянет его за руку и он мысленно делает пометку - позже поговорить с Чонгуком.