Коллекция книг

***

Только чистым усилием воли я пытался избежать влияния хандры(1), но, к счастью, мне на помощь пришёл новый клиент и новое расследование, которое несколько лет спустя обрело название «Подрядчик из Норвуда» как одна из историй для «The Strand». Пока мы занимались этим делом, у меня не было времени, чтобы думать о своих проблемах, поскольку Холмс был полностью поглощён расследованием и кто-то должен был следить за ним, чтобы знать, что у него был, по крайней мере, хотя бы минимум питания и отдыха. Как только дело было счастливо закрыто, а мы погрузились в тишину и покой, которые были так отвратительны Холмсу, у нас появилось немного свободного времени, которым мы располагали по своему усмотрению. Поскольку моё настроение улучшилось во время расследования, то, что я уже не испытывал такого сильного возбуждения, убедило меня, что источник моих опасений был пустяковым и что я наконец-то справился с собой. Тем не менее, я избегал своих эротических книг как чумы, дабы не искушать себя опасными фантазиями. Неуравновешенный характер моего друга в эти дни был в той поэтической и созерцательной фазе, которая время от времени на него накатывала, и я этому безмерно радовался, так как из-за угрозы его губительного пристрастия я был как на иголках каждый раз, когда он не занимался расследованиями. На мою удачу, в этот раз он довольствовался своей скрипкой и нотными листами, сочиняя или импровизируя. Время от времени, сведя брови и с серьёзным выражением на лице, он даже играл некоторые мои любимые произведения, и в такие моменты мне казалось, что для него не было большего удовольствия, чем играть для меня, хотя, естественно, я не тщеславен и не легковерен. В один из таких вечеров, после нашего последнего дела, я сидел перед камином, погружённый в свои мысли, а Холмс музицировал за моей спиной. Убаюканный звуками его скрипки, я задремал. Это было не больше, чем на несколько минут. Проснувшись, я нашёл моего друга сидящим у камина напротив меня − положив голову на сложенные в замок руки, он мечтательным взглядом смотрел на меня. − Двенадцать, − сказал он. − Двенадцать − что? − Двенадцать вдохов в минуту, − объяснил он. − Вы считали мои вдохи, пока я спал? − недоверчиво спросил я. Он выпрямился, пожал плечами и, отведя глаза, улыбнулся. − Некоторые йоги говорят, что то количество вдохов, которые сделает человек за всю свою жизнь, определено ему при рождении. Чем медленнее люди дышат, тем дольше они будут жить, − заметил он небрежно. − Ваша компания всегда стимулирует меня на размышления, мой дорогой друг, даже когда вы спите. − Вы думаете, что частота моего дыхания средняя? − искренне заинтересовывался я. Холмс удивлённо на меня посмотрел, потом нетерпеливо фыркнул, встал и, подойдя к камину, снова бросил взгляд в моём направлении. − Время от времени вы приводите меня в смятение, Ватсон, − сказал он укоризненным тоном. Я предполагаю, что на моём лице было выражение непонимания, поскольку он раздражённо добавил: − Да. Средняя. − А затем он вернулся на своё место позади меня и взял в руки ноты. Обладая исключительной способностью уделять внимание мелочам, он при этом имел раздражающую тенденцию забывать, что все остальные не обладают этим даром. Поскольку в мои планы на вечер не входило нарушение душевного равновесия, я проигнорировал раздражительность друга и оглянулся, чтобы увидеть, есть ли что-то под рукой, чем можно было бы себя занять. − На моём столе лежит томик Катулла(3), − сказал он. Я оглянулся, чтобы посмотреть на него и поймал его самодовольную улыбку. − Право, Холмс. Вам не обязательно удивлять меня каждый раз, − сказал я и, покачав головой, уставился на него со страхом. Он снисходительно махнул рукой, когда румянец окрасил его скулы. − Это всего лишь одно из ваших достоинств, − добавил он, и я уловил в его голосе нотки растроганности. Я поднялся, чтобы принести книгу. Это было первое издание «Стихотворений» Гая Валерия Катулла, переведённое на английский язык капитаном сэром Ричардом Ф. Бёртоном и Леонардом К. Смизерсом.(1) − Вы не хотите почитать вслух? − спросил он. Я вернулся в кресло, в то время как мой друг взял свои нотные листы и снова сел с другой стороны камина, чтобы иметь возможность лучше слышать. После нескольких стихотворений я узнал, что некоторые из них были непристойного характера, но красота и интонация языка, красочное разнообразие тем и ритм стихов были так очаровательны, что я продолжил читать. Между стихотворениями я делал паузы, главным образом потому, чтобы дать отдохнуть голосу. Во время одной из них Холмс поднялся и, налив нам немного бренди, сел обратно в своё кресло и зажёг сигару. Даже в переводе я мог наслаждаться стилем и манерой Катулла, озорством, хитрыми намёками и горечью его оскорблений или сладким очарованием слов в его стихах о любви. Тем не менее, когда я достиг печально известного Стихотворения XVI, я запнулся на первых же словах. В поисках сравнения я заглянул в другую часть поэмы, а затем в оригинал на латыни. В ответ на мою внезапную заминку Холмс заговорил своим обычным командным голосом: − Прочитайте сначала его на латыни. Я откашлялся и продолжил читать:

− Pedicabo ego vos et inrumabo, Aureli pathice et cinaede Furi, Qui me ex versiculis meis putastis, Quod sunt molliculi, parum pudicum.(2)

Я остановился и попытался сам его перевести. − Итак... Я... вставлю вам... и в рот и в анус...(4) − На самом деле Inrumabo(5) переводится как... − Да, мы знаем, что оно означает. Я могу продолжить? − Конечно.

− Pathic Aurélius! Fúrius, libertines!(6)

− В латинском cinaede(7) фактически означает... − Катамит(8), − прервал я его напряжённым голосом. Я поднял голову и увидел, что он смотрит на меня с загадочным выражением на лице. Я продолжил читать:

− Who durst determine from my versicles Which seem o'er softy, that I'm scant of shame(9).

В Стихотворении XXVIII, я столкнулся с ещё одной фразой, которая заставила меня снова запнуться.

− O Memmius! thou did'st long and late...

Я откашлялся. − Это тоже подвергнуто цензуре. На самом деле переводится вот так: ...лежу на спине, а вы... медленно и хорошо трахаете меня в рот... Охваченный необъяснимым смущением и шокированный собственной наглостью, я поднял глаза и посмотрел украдкой на Холмса, но его внимание было сосредоточено не на мне. Он уставился на огонь, попыхивая сигарой и с отсутствующим видом облизывая губы. − Это... наверное, в переносном смысле. С Катуллом, вероятно, плохо обращался этот Мэммиус. − О, в самом деле? − спросил он, повернув ко мне голову и подняв томно опущенные веки. Затем Холмс пожал одним плечом и продолжил: − Да, должно быть. Его поза была совершенно спокойной, длинные и тонкие конечности лежали свободно, а на лице было рассеянное выражение. Тёплый румянец показался на его щеках − вероятно из-за бренди и камина. Почувствовав, что тоже краснею, я вернулся к книге и продолжил читать следующее стихотворение, хотя мне было уже не до Катулла. По венам, заволакивая глаза пеленой, помчался жар желания. Несмотря на то, что я уже видел моего друга в подобном состоянии томления, никогда прежде я не наблюдал его охваченным желанием. Но именно тогда, выдерживая паузу и скользя взглядом по его обмякшему телу, распростёртому в кресле, я не мог удержаться от того, чтобы − мысленно расстегнув на нём одежду − не начать гладить энергичными движениями его по голой жилистой руке. Это была всего лишь мимолётная картинка, но настолько яркая, что я почувствовал её влияние на свою плоть. Охваченный паникой, я захлопнул книгу, извинился и, выбежав из комнаты, поднялся по лестнице так быстро, как только мог. Я услышал вслед только негромкое: − Ватсон! − прежде чем закрылась дверь гостиной. Была только одна вещь, которую требовалось сделать, и она должна была быть немедленно сделана. Ощущая жалкую смесь отвращения к себе и похоти, я выбежал на улицу, чтобы найти публичный дом. *** Процитирована работа: (3) − «Стихотворения Гая Валерия Катулла» − Catullus, Gaius Valerius, «The Carmina of Caius Valerius Catullus». Richard Francis Burton, and Leonard C. Smithers. Переведено: Ричардом Ф. Бёртоном и Леонардом К. Смизерсом. Издано в 1894.