Коллекция книг

***

Мне стыдно вспоминать тот безудержный разврат, овладевший той ночью моими чувствами в отчаянной попытке стереть любую тень неуместного желания к моему другу. Я провёл большую часть ночи с двумя опытными женщинами, которые потворствовали мне в любых прихотях, охватывающих меня − какими бы экстравагантными или странными они ни были − за что заслужили мою огромную благодарность. Тем не менее, самым полезным уроком, который я извлёк из этой ночи, стал тот, что я не могу долго обходиться без сбрасывания сексуального напряжения некоторого рода, если не хочу снова начать фантазировать о Холмсе, или − не дай Бог − даже о миссис Хадсон. Я был абсолютно убеждён, что источник моего возбуждения крылся в непристойных текстах, долгом воздержании и сверх-активном воображении. Результатом моих ночных похождений на следующий день стало то, что я не вставал с постели до полудня. Потребовалось некоторое усилие, чтобы спуститься по лестнице: наш прошлый вечер закончился несколько резко, и я не был уверен, как Холмс объяснил для себя мой внезапный побег. Когда я вошёл в гостиную, Холмс только окинул меня взором с головы до пят и, вернувшись к своим делам, на всю оставшуюся часть дня остался абсолютно глухим ко всем моим попыткам завести беседу. Я давно привык к перепадам его настроения и привычкам, поэтому такое поведение меня не удивило. Но когда и за обедом он продолжил держаться холодно и отстранённо, я начал думать, что такое настроение не было вызвано работой и за всем этим кроется что-то ещё. − Что-нибудь случилось? − спросил я. Подняв голову, он задержал на мне взгляд на какое-то время. А потом покачал головой и продолжил трапезу. Такое загадочное поведение меня насторожило. − Холмс, − начал я, − если это имеет какое-то отношение к моему невежливому уходу, я приношу извинения. − Будучи уверенным, что он давно вычислил, где я провёл ночь, я, немного поколебавшись, добавил: − Некоторые вещи следует прощать или, по крайней мере, понять, особенно среди джентльменов. Он перестал есть и, положив один локоть на стол, посмотрел на меня так, как будто собирался мне что-то сказать. Я подождал, но он только нахмурился. Наконец, он встал и пошёл к камину, где набил свою старую глиняную трубку и закурил. − Я вижу, что очень сильно ошибся относительно некоторых вещей. Мне очень жаль, если это причинило вам некоторые проблемы, − заявил он весьма лаконично. − Я не понимаю того, что вы имеете в виду. − Ну, это довольно обычное явление. − Холмс... − Хотя, если быть справедливым, на этот раз − полностью моя вина, − сказал он, как будто разговаривая сам с собой, при этом его губы изогнулись в самоуничижительной улыбке. Мою грудь стянуло от мучительной тревоги из-за незнания, что за бремя он на себя взвалил. Мысль о том, что он, возможно, обнаружил мой краткий миг слабости к нему, заставило моё сердце сжаться от ужаса. Это может стать концом нашей дружбы − и всё из-за моего распущенного и легкомысленного воображения. Хотя не было никакого хитроумного способа узнать, прочитал ли Холмс мимолётную и предательскую похоть к нему на моём лице, все улики доказывали, что я прав. − Холмс, умоляю вас, скажите, что это не про... − Я думаю, что нам лучше обойтись без этого разговора, − его голос был холоднее, чем лезвие скальпеля в кабинете хирурга: мои худшие опасения подтвердились. − Я никогда не хотел, чтобы это произошло. − Какое оригинальное оправдание! Уверяю вас − я никогда не слышал такого прежде. − Я не знаю, что на меня нашло! − вскрикнул я. Чувствуя подавленность, я был готов сделать всё для того, чтобы избежать нависшего надо мной позора. − Пожалуйста, не могли бы мы просто сделать вид, что вчера ничего не произошло? Я увидел, как в его серых глазах заплескалось замешательство. В недоумении он покачал головой. − Могли бы мы?! − Пожалуйста, Холмс, ради нашей дружбы, − мой голос дрожал от эмоций. − Давайте не будем из-за этого ставить на ней крест. Не встречаясь со мной глазами, Холмс замер на какое-то время, а затем, когда свежий румянец окрасил его бледные щёки, кивнул. Из-за этого он стал выглядеть моложе и невиннее − таким я его ещё никогда не видел. Моё сердце подпрыгнуло в груди. Немного придя в себя, но всё ещё пылая румянцем, он, пожав плечами, коротко и нервно хихикнул. − Вы преувеличиваете. Я никогда не собирался... я знаю, что на самом деле это не моё дело. У меня нет права голоса в этом вопросе. Конечно, вы свободны... − Нет, умоляю, выслушайте меня, конечно, вы имеете полное право. Я думаю, что вы действуете разумно, учитывая все обстоятельства, и за это я вам очень обязан. Я бы никогда... Но, пожалуйста, примите во внимание обстоятельства. − Эти «обстоятельства» повлияли и на меня тоже, это нормально, − парировал Холмс, и в его внезапно охрипшем голосе слышались нотки раздражения. − Я знаю. Вы бы никогда... Это было бы невозможно, − сказал я сокрушённо. − Вы кажетесь разочарованным, − ответил он, по-прежнему выглядя смущённым. − Нет, я не разочарован. Я испытываю облегчение. − На самом деле в тот самый момент я подумал, что не существует способа лучше положить конец этому безумию раз и навсегда, чем признать абсурдность этой идеи. Холмс не был и никогда не будет заинтересован никем − ни мужчиной, ни женщиной. Скорей всего, он использовал порнографию для того, чтобы расширить знания о человеческом поведении в условиях, когда не был готов наблюдать или экспериментировать. Он, скорее всего, читал её, как монографию о британских ядовитых растениях, но, конечно, с меньшим интересом. Я был одержим (это слово точно выражало моё состояние), потому что поверил, что нашёл наконец-то доказательство его человеческой слабости, кроме наркотиков − физическую потребность, которая показала, что он был человеком из плоти и крови. Я подумал, что и у него есть желание сливаться в одно целое с телом другого человека, и что он удовлетворяет его, так или иначе, с помощью фантазий и книг. Но ни одна из этих вещей не была правдой. В моей жалкой наивности я подумал, что у нас общие определённые пристрастия, а вкусы Холмса ещё более авантюрны, чем мои. В результате и посредством гиперактивной эмпатии, я, должно быть, несколько раз испытал неуместное желание неправильного рода близости. И дошёл до идеи, что, Холмс, возможно, фантазировал обо мне... Но нет, конечно, нет. И я не был разочарован. Я был благодарен, поскольку всё это было нелепо, абсолютно смешно. И чем раньше я это пойму, тем лучше будет для всех. − Я искренне верю, что вы неспособны на что-то подобное, − уверил я его и себя. − Знаете, некоторые люди посчитали бы это необычным, − глядя на меня искоса, неловко прокомментировал он. − Необычным, вы говорите... Вы на самом деле имеете в виду − приличным? − спросил я с горькой улыбкой. − Я полагаю, что не мог... по крайней мере, не с... я никогда не... − покачав головой, он закусил губу, явно в раздражении. Сердце разрывалось в моей груди. Я чувствовал себя совершенно униженным. − Холмс, я... я не знаю, что нашло на меня. Я знаю, что вам, должно быть, тяжело понять такие земные желания, но если бы вы только могли мне поверить! Я не такой. Совсем не такой. Я только хочу принести самые искренние извинения, а затем забыть всё о вчерашней ночи. Мне очень стыдно. − Вы и вправду, должно быть, хорошо провели время, − серьёзно сказал Холмс, хотя два красных пятна на его щеках уменьшили эффект от сказанного. В тот момент вошла миссис Хадсон, чтобы убрать со стола, и всё это время мой друг, стоя у камина, бросал на меня взгляды украдкой. Я предположил, что у него всё ещё есть опасения по этому вопросу. Когда мы снова оказались одни, Холмс сходил в свою комнату и вернулся с несколькими книгами. Он сел в своё кресло, открыл книгу с жёлтой обложкой и начал читать. Не желая сейчас ничего иного, как избежать его целомудренного присутствия и удалиться в свою комнату на оставшуюся часть моей жизни, я понимал, что должен остаться и побороть эту неловкость, рано или поздно. Решив привести в порядок свои записи по нашему последнему делу, я сел за стол и попытался сконцентрироваться на этой задаче. Занятые таким образом, мы провели оставшуюся часть вечера в дружелюбной тишине, пока часы не пробили одиннадцать часов. Холмс закрыл свою книгу, и я почувствовал, что он посмотрел на меня задумчивым пристальным взглядом. − Вы должны быть терпеливы со мной, Ватсон, − покачав головой, сказал он. − Мне кажется, что мы оба должны быть терпеливы. − После этого таинственного заявления он встал, приблизился к столу и положил руку на моё плечо. Я подумал, что таким маленьким жестом он намерен сказать мне, что всё уладится между нами. Но потом он сделал кое-что, что меня ошеломило: он намеренно оставил свои книги на краю моего стола. Увидев, что это за книги, я почувствовал, как моя кровь стынет. Мы не обменивались книгами в течение многих недель. Я был полон решимости отказаться от этой пародии на книжный клуб, который был постоянной угрозой нашей дружбе. И, прежде всего, после событий накануне и после нашего разговора о той ночи, какой был смысл в том, чтобы продолжать эту опасную близость? Дрожащей рукой я взял книги. Одна из них была моим экземпляром «Романтики похоти», а другая − «Телени́».(1)