Грехи отца

— Не стоило тебе злить босса. Питеру хочется сказать, что их босс — упоротый на всю башку маньяк, но вместо этого он шипит сквозь стиснутые зубы, поскольку странноватого вида молодой парень с собранными сзади в хвост длинными светлыми волосами, одетый в белый медицинский халат, как раз принимается обрабатывать дырку в его левой ладони антисептиком, а это пиздец как больно. Пытка заканчивается довольно скоро — пристроив с обеих сторон пострадавшей конечности по марлевому тампону, парень сноровисто накладывает повязку. Питер смаргивает влагу с ресниц и оглядывается по сторонам. Он, определенно, в какой-то лаборатории, не такой большой, как у Маккоя, но явно оснащенной всем необходимым, включая человеческий скелет в углу, плавающие в банках заспиртованные органы и подопытных мышей, снующих по дну аквариума. — Ты, что ли, врач? — спрашивает он с оттенком недоверия. Парень лыбится, демонстрируя редкие неровные зубы, у него при этом смешно шевелится кончик носа, а правый глаз слегка косит. — Ну… почти. Меня выперли с медфака на последнем курсе. За то, что взорвал кабинет биологии вместе с преподом и парой студентов. Этим я оказал своей альма-матер хорошую услугу, избавив от нескольких заносчивых посредственностей, но они не оценили. Зануды, скажи? Из-за такой херни выгнать лучшего ученика на факультете. Брови Питера ползут наверх, а челюсть наоборот — вниз. — То есть, как взорвал? В смысле подложил бомбу? Странный тип стягивает с рук резиновые перчатки и показывает собеседнику открытые ладони, поверхность которых внезапно начинает слабо светиться, будто намазанная фосфором. — Бомбы, которые делают люди — это полный отстой. Сплошные шаблоны, никакой фантазии. Я же могу прикоснуться к любому предмету и изменить его структуру на молекулярном уровне. И тогда — БА-А-АМ! Взрыв — это настоящее искусство. Только представь — я беру в руки нечто обыденное, скучное и превращаю в шедевр. Ну, круто же! Сказать, что Питер в шоке — значит ничего не сказать. Кажется, окружающие его здесь люди пытаются соревноваться друг с другом по степени ебанутости. Единственная здравая мысль, посетившая его объятый смятением ум — с этим типом надо быть осторожнее. Ни в коем случае нельзя его злить. — Э-э-э… — выдавливает он из себя. — Выходит, ты мутант. Я, как бы, тоже. — Знаю, малыш, всё про тебя знаю. Кстати, я Влад. Влад Ковач. Парень протягивает руку, но Питер шустро прячет обе руки за спину. — Нет, спасибо. У меня осталась всего одна целая рука, и я кровно заинтересован сохранить её в том виде, в каком она есть сейчас. Ковач беззлобно ржет, качает головой. — А ты юморист. Кстати, это я синтезировал сыворотку для тебя, чтобы ты не был таким шустрым. Прости за побочку — я брал за основу свою ДНК, твоей-то у меня не было. Но мы это поправим. Давай-ка, закатай рукавчик. Возьмем у тебя чуток крови. — Может, не надо? — спрашивает Питер без особой надежды. — Надо, родной, надо. Ты уколов боишься? Может, нашатырь сразу приготовить? — Перебьюсь, — бурчит Питер, закатывая правый рукав куртки. Понаблюдав с минуту, как объемный шприц наполняется густой темно-алой жидкостью, он решается на вопрос. — Слушай, Влад… А с чего ты вдруг стал работать на этого типа? Он ведь вроде как терпеть не может мутантов. — Босс меня здорово выручил. — Закончив, Ковач убирает шприц и вытаскивает уже развязанный жгут из-под локтя пленника. — Ну, знаешь — меня ведь не только из универа выперли. Там такой шухер поднялся — полиция, ФБР, «вся королевская конница, вся королевская рать», одним словом. Он помог мне залечь на дно, дал работу. Даже пообещал, что однажды позволит поэкспериментировать с моим даром на людях. Круто, правда? У Питера как-то нехорошо темнеет в глазах. Однажды в детстве ему попалась на глаза репродукция картины Иеронима Босха «Страшный суд». Он рассматривал ее, испытывая причудливую смесь гадливости, страха и неодолимого притяжения, потом до утра мучился кошмарами. Сейчас ему кажется, что он попал внутрь этой картины, где жуткие фантастические существа всяческими извращенными методами мучают несчастных грешников, и он, Питер Максимов, один из них. *** Стены его камеры гладкие, но не совсем. Если приглядеться, то кое-где видны тонкие трещины и разные мелкие дефекты, а возле дверного проема небольшой кусок штукатурки откололся, обнажив кирпичную кладку. Многочасовое сидение взаперти делает пленника медленным и ленивым; ни тебе плеера, ни пинг-понга, ни игровых автоматов. Да хотя бы книжку дали почитать, что ли. Питер сам кажется себе медленным и ленивым, и мысли в его голове медленно и лениво теснятся, вернее, они движутся со скоростью обычного человека, а обычный человек от черепахи мало чем отличается. Хорошо хоть его не приковывают к стулу как поначалу, можно свободно посещать туалет, который находится тут же в камере, за перегородкой, пить воду из-под крана и умываться. Ему не хватает зубной щетки, мыла, да и вообще не помешало бы принять душ, а то скоро он начнет вонять как скунс. Интересно, у них тут бывают банные дни как в тюрьме или в армии? Про тюрьму рассказывал их сосед, пару лет назад мотавший срок за грабеж. Мужик подбивал к Питеру клинья, пытался зазвать на какое-то большое дело, типа полный верняк и куча бабла. Но тому давно перестало казаться, что воровство это круто. И вот уже все стены изучены на предмет дефектов; он пробует считать до тысячи и обратно, крутить в голове любимые песни, но скука всё равно одолевает хуже некуда. Муха, залетевшая через вентиляцию, вносит некоторое оживление в его быт. Питер замирает неподвижно — ждет, пока она на него сядет, считая в уме, сколько времени потребуется насекомому, чтобы принять его за неодушевленный предмет. В тот момент, когда муха кружит у самого его носа, что-то вдруг происходит, и она просто неподвижно повисает в воздухе. Он сперва не осознает случившееся, а когда осознает, то поначалу не верит. Медленно, очень медленно протягивает руку и зажимает муху в кулак. Потом так же медленно разжимает пальцы, и насекомое, как ни в чем не бывало, продолжает выписывать пируэты вблизи его лица. И вот тогда мысли перестают лениво тесниться в его голове, а начинают мчаться с нормальной для него и ненормальной для других скоростью. Сыворотка явно имеет ограничения по сроку действия. И, поскольку Ковач синтезировал ее под свою мутацию, на Питера она может действовать менее продолжительное время. Мысль стоит принять как рабочую гипотезу, требующую подтверждения. Подтвердить гипотезу удается довольно скоро — утром следующего дня двое громил вновь отводят его в уже знакомую лабораторию. Ковач копошится у передвижного столика, звякает ампулами. — Проходи, малыш, не стесняйся. Хорошие новости — первая порция сыворотки специально для тебя готова. После укола будешь бодрячком, зуб даю. Никаких неприятных ощущений. И повязку заодно поменяем. Питер покорно плюхается на уже знакомый привинченный к полу металлический стул, закатывает рукав куртки. Улучив момент, когда Ковач отворачивается к шкафчику с лекарствами, вскакивает с места, хватает чистый шприц и флакон с надписью «глюкоза», набирает из него прозрачную жидкость, ровно два миллилитра, как и в шприце с сывороткой. Успевает подменить шприцы и вдобавок сунуть во внутренний карман куртки один из скальпелей. Всё занимает ровно две секунды — ужасно, ужасно долго и медленно, вдобавок ноги плохо слушаются, и он едва не опрокидывает столик по пути. Ковач настороженно оборачивается, услышав звон, но Питер уже на своем месте, и выражение его лица самое невинное. Получив порцию глюкозы внутривенно и свежую повязку на левую руку, пленник возвращается в камеру в сопровождении своего неизменного эскорта. Жизнь начинает играть новыми красками, и на сей раз ему есть, чем занять свой ум — продумыванием плана побега. Пусть его способности восстановились от силы на треть, но теперь он уже не беспомощный мышонок в лапах у кошки. А через какое-то время к нему в камеру подселяют соседа. И этим соседом оказывается Эрик Леншерр.