Грехи отца

— Больше ничего не удалось узнать? Чарльз качает головой. В его кабинете привычно тикают массивные настенные часы, а в приоткрытую форточку доносятся детские голоса и смех, и это не только не отвлекает, а даже как-то умиротворяет. Эрик, занявший кресло напротив, выглядит, наконец, отдохнувшим и слегка расслабленным. Вдобавок теперь он гладко выбрит, а волосы аккуратно зачесаны назад, что в сочетании с явно сшитым на заказ костюмом придает его облику налет респектабельности и даже лоска, слегка нарушаемый кровоподтеками на лице, сделавшимися со временем зеленовато-желтыми. — Причина взрыва на фабрике так официально и не установлена. Предполагают сбой в энергосистеме, приведший к повреждению генератора. Но в этом случае взрыв не прогремел бы так внезапно. И никаких следов бомбы, вот что удивительно. Но, несмотря на отсутствие ответов на некоторые вопросы, мне хотелось бы считать произошедший инцидент исчерпанным и двигаться дальше. — Да уж. — Эрик задумчиво гипнотизирует взглядом кофейную жижу на дне своей чашки. — Хочется верить, что всё закончилось. — Какие у тебя планы? — небрежно роняет Чарльз — слишком небрежно, как подмечает Эрик. Он поднимает глаза, смотрит в упор. «Бога ради, Чарли, ты же телепат. На кой черт задавать вопросы? Ты же и так всё про меня знаешь, даже не читая мои мысли». Эрик проговаривает это в уме, наблюдая за лицом друга. Видит, как едва заметно поджимается нижняя губа, вздрагивают ресницы, сужаются зрачки. Сколько должно пройти лет, чтобы искра надежды перестала теплиться в глазах Ксавье? Чтобы он понял и принял, чтобы прекратил цепляться за соломинку? — Я разыскиваемый преступник, друг мой, — роняет он веско. — Ты же понимаешь, что мне не желательно светиться рядом с твоей школой. Вряд ли родители твоих учеников обрадуются моему присутствию. — Насчет этого… — тон у Чарльза вполне жизнерадостный, невзирая на услышанное только что; он откатывается от стола чуть в сторону и отпирает один из ящиков. — У меня есть кое-что для тебя. Я собирался показать тебе, когда ты внезапно объявился, но нам было не до того. Вынув из ящика стопку каких-то папок, он кладет их перед Леншерром. Тот раскрывает самую верхнюю и вопросительно поднимает бровь. — Какого… Это откуда? — Из разных мест. — Чарльз небрежно пожимает плечами. — ЦРУ, ФБР, Интерпол, полицейские сводки с мест происшествий, ориентировки. И часть личного архива Боливара Траска. Всё, что касается мутанта по прозвищу Магнето и человека по имени Эрик Леншерр. То, что мы смогли достать. Досье европейских спецслужб и КГБ здесь нет, увы. Но изъятых документов, в совокупности с парой десятков подчищенных воспоминаний, достаточно, чтобы тебя на данный момент перестали активно преследовать. Если ты не будешь светиться, то вполне свободно сможешь передвигаться по стране и частично за ее пределами. Когда Эрик касается шероховатого плотного картона, у него слегка подрагивают кончики пальцев, а выражение лица ошеломленно-недоверчивое. — Ты… Ты всё это провернул? Как? — Я, Рейвен и Питер. И Хэнк. Тот смеется почти беззвучно, слегка наклонившись вперед и положив раскрытые ладони на ворох папок. — Господи, Чарльз… Я думал, ты уже не способен меня удивить. Как ты сказал… «изъятые документы». Боже, да ты настоящий гений преступности! Только вот… — Эрик в момент становится серьезным, — только вот возникает вопрос: а зачем тебе это? Ты многократно нарушил закон, подверг риску себя и своих людей. Зачем? Ты ничем мне не обязан, мало того — ты в инвалидном кресле по моей вине, по моей вине твою школу разнесло взрывом, твои дети могли погибнуть. Алекс… Алекс тоже на моей совести, как и многие другие. Я ведь… — Эрик… — Чарльз придвигается ближе, кладет свои ладони на стол, непроизвольно копируя жест Леншерра. — Хватит. Остановись. Ты не на исповеди, а я не твой духовный отец, тебе не обязательно перечислять все свои грехи. Глаза Чарльза… Эрик думает, что у Ксавье сейчас такой же взгляд, как и тогда, когда он позволил ему заглянуть в свой разум, чтобы помочь отыскать точку равновесия между яростью и умиротворением — исполненный истинного понимания, бесконечного сопереживания и любви. Что-то давно забытое поднимается с самого дна души — то, что встряхивает, выворачивает наизнанку и выжимает досуха. Чарльз смаргивает влагу с ресниц, втягивает воздух ноздрями и на секунду прикрывает глаза. А когда открывает, его взгляд меняется, становясь обыденно-безмятежным и сосредоточенным. — Я отвечу на твой вопрос. Зачем это мне? Отбросим сантименты, будем рассуждать логически. Предположим, я этого не сделал. Как могли бы в дальнейшем развиваться события? Допустим, ты решил залечь на дно и более не предпринимать никаких враждебных людям действий. Но тебя всё равно продолжали бы искать и неизбежно загнали бы в угол, вынуждая защищаться. Поскольку ты научился чувствовать металл в недрах земли, тюрьма из пластика тебя теперь не удержит, так что спецслужбы начали бы активно искать способ тебя убить. И им бы это удалось, рано или поздно. Разумеется, ты не отправишься на тот свет, не прихватив с собой как можно больше врагов. Итог — горы трупов, включая твой. Согласись, очень веская причина сделать то, что мы сделали. Эрик опускает глаза, пару секунд изучает рисунок вен на своих руках, так и лежащих поверх папок. Да уж. То, что Чарльз Ксавье изменился, он понял еще перед своим уходом, когда тот, иронично изогнув бровь, посочувствовал тем гипотетическим бедолагам, которые рискнут вторгнуться в его школу с враждебными намерениями. Наверное, он даже будет скучать по прежнему Чарльзу — солнечному вундеркинду, идеалисту до мозга костей, свято верующему в возможность мира и согласия между людьми и мутантами. Но с нынешним Чарльзом, безусловно, будет легче найти точки соприкосновения в некоторых вопросах. Он хмыкает, чуть приподнимает уголок рта. — Ты всё так расписал, что, кажется, я даже не обязан тебя благодарить. Но я, всё же, тебе должен. — Ты можешь легко вернуть свой долг, Эрик. Если направишь свою силу в созидательное русло. Как ты это уже делал, помогая восстанавливать школу. — А что? — Леншерр поднимает глаза и ухмыляется с явной издевкой. — Почему нет? Строительный бизнес нынче довольно прибыльный. Чарльз качает головой. — Я не это имел… — Я знаю, что ты имел в виду, Чарльз. Ты хотел бы, чтобы я остался в школе. Дать приют неприкаянному скитальцу, согреть его теплом домашнего очага. Как благородно и очень в твоем духе. Ты ведь и занимаешься тем, что собираешь под этой крышей сирых, убогих и обиженных. Вот только я не тот человек, который мог бы остаться и возиться с детишками. Странно, что ты до сих пор этого не понял. И не надо мне говорить, что я нужен своему сыну, — произносит он резко, уловив некий порыв на лице Ксавье. — Мой сын — взрослый парень, который может позаботиться не только о себе, но и о других. Взгляд Чарльза темнеет, губы сжимаются в тонкую линию, и Эрик помимо воли ощущает нечто похожее на приступ паники. Он частенько забывает, насколько силен Чарльз и насколько опасно выводить его из себя. Голос профессора, тем не менее, не повышается ни на полтона, зато в нем явственно ощущается яд. — Если бы ты… друг мой, хотя бы раз в жизни отодвинул в сторону свое непомерное эго и подумал о ком-то, кроме любимого себя, своей жажды мести, амбиций и старых обид, то ты бы понял, насколько тяжело приходится мне, Хэнку и Рейвен. Думаешь, я хотел предложить тебе приют из жалости? Черта с два. Ты просто нужен нам здесь, нужен как воздух. Детей становится всё больше, а желающие работать с юными мутантами отнюдь не выстраиваются в очередь у наших ворот. Несколько бывших моих учеников, живших здесь еще до войны во Вьетнаме, предложили помощь, плюс парочка преподавателей, сочувствующих мутантам по разным причинам. Наша цель — дать этим детям не только убежище, но и качественное образование, не говоря уж о той прорве административных, финансовых и бытовых вопросов, которые приходится решать ежедневно. Последние полгода мы с Рейвен и Хэнком спали от силы по четыре часа в день. Старшие ребята помогают, но им самим требуется внимание. У Скотта приступы подростковой депрессии и комплекс младшего брата; с Джин необходимо проводить специальные тренировки, чтобы она могла держать свои способности под контролем; Курт и Ороро выросли в весьма специфическом окружении, им всё еще требуется время на адаптацию; у Питера такие пробелы в образовании, что будь у меня волосы, они встали бы дыбом. — Чарльз переводит дух и заканчивает уже чуть менее взвинчено: — Словом, я не собирался тебя облагодетельствовать. Я собирался предложить тебе работу. Тяжелую и нервную, с весьма средненькой зарплатой. Сделай одолжение, хотя бы подумай в этом направлении. С каменным лицом Ксавье выкатывается из собственного кабинета, хлопнув дверью чуть громче, чем требуется. *** Питер переступает порог школы с Ороро и Куртом в качестве эскорта, левой рукой на перевязи и видом полководца, вернувшегося из боевого похода. И его тут окружают младшие — те, кто остался в школе на Рождество. Снуют вокруг, дергают за здоровую руку, наперебой засыпают новостями. Мелкота в нем души не чает, как однажды съязвил Скотт — «это потому что ты с ними на одном уровне». Впрочем, Питер всегда считал потуги Саммерса на остроумие и язвительность весьма жалкими. Отчего-то в этот знаменательный момент его в полной мере настигает ощущение, что здесь теперь его дом, ощущение сопричастности чему-то важному и значимому. Уже больше года он варится в этом котле. Здесь всё как в большой семье: скандалы, интриги, расследования и не стоит щелкать клювом. Он делит спальню со Скоттом и Куртом; Саммерс храпит во сне, как бегемот, и раскидывает где попало свои грязные носки, а Курт никогда не забывает помолиться на ночь на образок Богоматери над своей кроватью. Если Джин Грей снятся кошмары, то их смотрит вся школа, правда, в последнее время это случается всё реже, а благодаря Ороро они могут поиграть в снежки даже если по прогнозу осадков не предвидится. Люси Кастер из средней группы летает во сне, поэтому ее кровать всегда окружена ворохом подушек и диванных валиков, а у ее пса, французского бульдога по кличке Мотгомери, скверная привычка жрать всё подряд, так что пару раз всей школой пришлось спасать страдальца, загибающегося от энтерита; Питер лично мотался в соседний поселок за лекарствами. Сексапильная блондиночка Ким Бакстер держит золотых рыбок, а сама обожает нежиться в ванной, ибо ее жабры подсыхают от слишком долгого пребывания на воздухе, а малыш Ли легко общается с животными, но с трудом воспроизводит человеческую речь. И каждый из этих ребят теперь частичка мира, в котором обитает Питер. В большом холле прямо напротив входа огромная ель упирается верхушкой в потолок, а под ней сложены подарки с ярлычками. Питер шустро отыскивает коробку со своим именем, нетерпеливо рвет упаковку. Обнаружив внутри прочные утепленные кроссовки, причмокивает от удовольствия. В его персональном бюджете обувь — значительная статья расходов. Обычные кроссовки или ботинки он убивает в среднем недели за две, так что приходится заказывать из специальных материалов повышенной прочности. Случайно повернув голову, он внезапно обнаруживает неподалеку Леншерра, облокотившегося о косяк, скрестив руки на груди, и невольно вздрагивает. Магнето, с умилением наблюдающий за детишками — это слегка пугает. В голове Эрика хороводом теснятся сумбурные мысли и противоречивые чувства. Вокруг него… словно другая планета. А Питеру, кажется, всё нипочем. Только что угрожали его семье, его самого едва не убили, и вот он уже беззаботно хохочет вместе с малышней, открывает подарки. Эрик вспоминает, как, очнувшись в камере, долго изучал его совсем еще мальчишескую физиономию. Вспоминал пузыри из жвачки, юношескую браваду с налетом небрежности, шутки-прибаутки, и как парнишка отвел глаза перед тем, как произнести: «Я пришел сюда ради семьи». Искал сходство. Искал и не находил. Впрочем, сомневаться в отцовстве не приходилось — шансы, что Магда в тот же период встречалась с другим мутантом, равнялись нулю. Да и это совсем не в ее стиле — она была «правильной девочкой», в отличие от своей чокнутой сестрицы-хиппи, мечтала об уютном семейном гнездышке и муже, за которым как за каменной стеной. Вместо этого получила ребенка-мутанта. Вряд ли детство Питера было безоблачным, но всяко лучше, чем Аушвиц. Его поразило до глубины души, с какой яростной убежденностью в собственной правоте парнишка защищал его, рискуя жизнью. По сути, чужого ему человека, убийцу, бросившего его мать. Но он не станет спрашивать. Недосуг ему копаться в чужой душе, ему бы со своей разобраться. Отчего-то вспомнился больничный коридор, как он глядел вслед каталке, увозившей Питера, и что-то билось у него внутри, силясь вырваться на свободу, что-то сдавливало в тисках грудную клетку, рвалось изо всех сил к окружающему его металлу, будто ища в нем спасения, и голос Чарльза звучал в голове, как тогда, когда его утягивало на глубину вслед за подлодкой: «Эрик, я здесь! Успокойся, дыши! Всё хорошо, ты не один… Всё будет хорошо!» Когда Питер замечает его присутствие, беззаботная улыбка гаснет и новое выражение появляется на лице, до боли похожее на то, которое он недавно видел у Чарльза. Эрик делает шаг, потом еще один. Ищет какие-то слова, но не находит, поэтому произносит самое, что ни на есть, банальное: — Счастливого Рождества, Питер. — И тебе счастливого Рождества, старик. Уголки жесткого рта Магнето чуть приподнимаются. Не то чтобы он ожидал, что взрослый парень сходу будет звать его «папой», но «старик» всё же звучит немного лучше, чем «чувак». Питер вдруг вытягивает шею, впиваясь глазами в гору подарков, и, углядев плоский пакет в скромной серебристой обертке, выуживает его на свет божий. Произносит с каким-то детским удивлением: — Ого, гляди-ка, здесь твое имя! Ай да Санта! Не иначе, Эрик Леншерр был в этом году хорошим мальчиком и не пытался уничтожить мир. Ну, давай, открывай! Эрик на секунду замирает, каменея внутри и снаружи. Он совершенно не знает, что ему делать и как себя вести. Хочется то ли рассмеяться, то ли отвесить нахальному щенку подзатыльник. Вместо этого он берет подарок и разрывает упаковку. Внутри водолазка — темно-серая, из тонкой шерсти. — Нудняк, но тебе будет в самый раз, — комментирует Питер, что топчется за спиной и сопит над ухом. — Тебе никто не рассказывал про вежливость и тактичность? Тот страдальчески закатывает глаза. — Всё, понеслось. Скорешились с профом меня воспитывать. Кстати, — произносит он с той же нарочитой небрежностью, что и Чарльз, — когда отчаливаешь? — Не знаю. Пока еще не решил.