Песнедрабблы

      Красная Феррари рассекала ночной холодный воздух ярким светом фар, но темнота, чёрная, почти непроницаемая, не сдавалась так просто и настойчиво окутывала машину снова. Глупая, детская мысль, но стоило Роджеру бросить взгляд в зеркала, и ему начинало казаться, что там, позади, остаётся лишь пустота, леденящая пустота, из которой вот-вот полезут чудовища. Врата открылись. Появляется монстр. Эта строчка из карточек настольной игры, в которую он однажды играл в какой-то большой весёлой компании, сейчас вдруг заставила его невольно поёжиться.       Нет, конечно, никакие чудовища и монстры не появятся из ниоткуда, и их зубастые пасти не проглотят устремляющуюся прочь Феррари. Ерунда.       Но и от призраков прошлого было никуда не деться.       Два года.       Фредди не было с ними уже два года.       Роджер даже не подозревал, что смириться с этим будет настолько тяжело. И что эти два года пролетят как один-единственный день. Что не будет и вечера, когда бы его рука не тянулась к телефону — потому что смерть Фредди была лишь дурным сном, а на самом-то деле всё было в порядке и сейчас он ему позвонит, они договорятся о встрече или обсудят планы на новый альбом, а может быть даже тур…       Время лечит? Чёрта с два.       Наверное, во время этой гонки с ветром он пытался убежать от воспоминаний. Не только от плохих. Хорошие воспоминания иногда могли причинить ничуть не меньше боли. И мысли о том, какими они были — молодыми, беззаботными, счастливыми, как смотрели на мир широко распахнутыми глазами мальчишек, которым удалось добиться осуществления самых дерзких своих мечтаний, чертовски щемили сердце.       Он скучал не только по Фредди.       За последние несколько месяцев они с Брайаном и Джоном едва ли перемолвились парой фраз. Поздравили друг друга с днём рождения, да вот, пожалуй, и всё.       И если болезнь Фредди сблизила их едва ли не сильнее, чем что бы то ни было за всё предшествующее время, то его смерть их опустошила. И оборвала что-то очень важное, что связывало их четверых вместе.       Последние силы они отдали на организацию посмертного концерта. А после — как будто начали ускользать друг от друга.       Роджер изо всех сил пытался цепляться за их дружбу, пытался не дать им разойтись. Но чем больше он это делал, тем сильнее у него возникало ощущение, что он удерживает от падения в пропасть людей, которые не хотят, чтобы их вытаскивали…       Всё это было чертовски тяжело…       Если он и впрямь хотел этой поездкой развеять мрачные мысли, то это ни разу не сработало. Что уж там. Скорее наоборот.       На лобовое стекло начали падать первые крупные капли осеннего дождя, Роджер чуть сбросил скорость и включил дворники. Меньше всего на свете он хотел попасть в аварию. Да, без Фредди сейчас мало что имело смысл. Но жизнь, как бы банально это ни звучало, на этом не остановилась. И им надо было учиться продолжать без него…       — Нам надо наконец заняться делом, — Роджер вздрогнул от звука собственного голоса. Он не собирался говорить эту фразу вслух, и слетевшие с языка слова стали неожиданными для него самого. Он чуть усмехнулся и встряхнул головой, ощущая себя полным идиотом. Впрочем, это было куда лучше, чем ощущать, что ты вот-вот провалишься в депрессию. — Нам надо заняться альбомом, — сейчас его голос звучал уже уверенно и твёрдо, и Роджер сам не понял, почему эта идея привела его в состояние почти бесконтрольного радостного возбуждения — сродни тем эмоциям, которые он испытывал перед началом концерта. — Нам определённо надо заняться альбомом! — он улыбнулся и не глядя повернул выключатель радио: ехать в тишине ему больше не хотелось.       Звуки песни, которая заиграла в приёмнике в то же мгновение, заставили Роджера вздрогнуть. Это было очень, очень странным совпадением — Фредди пел: «Made in heaven… It was all meant to be»…

***

      — Родж? — удивлённо спросил Брайан, услышав на другом конце провода голос барабанщика. Он взглянул на часы и покачал головой: четверть второго. Должно быть, у Тэйлора был веский повод беспокоить его в столь позднее время.       Откровенно говоря, телефонный звонок вырвал его из сна. И он отчаянно этому сопротивлялся. Во сне было лучше, чем наяву. Во сне Фредди был жив.       Последние годы ознаменовались для Брайана чередой непростых испытаний. Смерть Фредди стала, пожалуй, самым тяжёлым из них. И справиться с ним, похоже, оказалось ему не под силу.       С каждым днём он всё глубже погружался в тоскливые мысли, по кирпичику разбирая и анализируя свою жизнь: что он сделал не так, что мог бы изменить и стоило ли вообще это всё такого финала. Анита была молодцом и старалась оказать ему посильную помощь, но, понимая, что часть его угрызений совести была связана именно с ней, порой просто отходила в сторону, чтобы не усугублять положение.       Роджер первое время звонил каждый день и каждый день пытался куда-то его вытащить. Но Брайан всякий раз отказывался. Попытки друга продолжать радоваться жизни он непроизвольно расценивал как предательство, с одной стороны. С другой — Роджер не мог не напоминать о прежних временах, о том, как всё было когда-то, до того, как болезнь и смерть Фредди красной чертой перечеркнули их жизни и карьеру. Кроме того, в этом сложно было признаться самому себе, но в страданиях было определённое удовлетворение. Так что да, Брайан предпочитал оставаться наедине со своими переживаниями.       В снах же всё было иначе. Если бодрствование не дарило ему ничего, кроме печали и скорби, сны возвращали его в тот прекрасный мир, где он по-прежнему мог радоваться и получать удовольствие от жизни, не терзаясь за это чувством вины. В снах Фредди был жив. Всегда. Были ли это сцены из их общего прошлого или альтернативные варианты будущего — Фредди был жив.       И тем сложнее и больнее было просыпаться.       — Разбудил тебя? Извини, но… Я не мог ждать до утра, просто не мог!       — Что случилось? — Брайан вздохнул. Что бы там ни спешил сообщить ему Тэйлор, он сомневался, что это приведёт его в такой же восторг: даже сквозь помехи на линии нельзя было не заметить, насколько возбуждённо звучал голос барабанщика.       — Я сегодня ехал на машине… Думал… О разном, о прошлом, о… В общем, мы просто обязаны выпустить новый альбом. Фредди записал столько материала! Мы… мы просто будем последними засранцами, если его труды вот так вот пропадут только потому, что мы — три старых расклеенных старпёра! Он нашёл в себе силы петь, когда уже не мог! А мы не можем найти сил, чтобы собраться и доделать его работу! Я не знаю, что мне надо сделать, чтобы убедить вас с Джоном, но я не отстану, пока вы не согласитесь! И у меня уже есть идея для названия…       — Made in heaven, — тихо произнёс Брайан.       Он слушал Роджера молча и только чувствовал, как быстрее билось его сердце. Дело было даже не в том, что Роджер был абсолютно прав. Их бездействие сейчас предавало Фредди куда больше, чем пресловутое желание Тэйлора наслаждаться жизнью и после смерти друга.       Дело было в том, что слова Роджера невольно вернули Брайана в им же прерванный сон. Всё верно. Они писали новый альбом.       — Что? — чуть оторопело переспросил Роджер.       — Альбом мы назовём Made in heaven, — ответил Брайан. Именно на этом варианте в его сне настаивал Фредди. И это звучало как чертовски хорошая идея…

***

      Роджер положил трубку и ещё несколько секунд смотрел на неё, не в состоянии отделаться от какого-то странного чувства. Мало того, что ему не пришлось уговаривать Брайана, так ещё и каким-то удивительным образом им в голову пришла одна и та же мысль по поводу названия альбома. Это было… Чёрт, если честно, то это было очень похоже на то, что Фредди устал ждать, когда они наконец соберутся сами, и отвесил им хороших метафизических пинков! Роджер буквально видел чуть ехидный прищур кошачьих глаз Фредди, когда он говорил: «Да сколько ж можно, дорогуши?!»       — Прости, Фред, — Роджер встряхнул головой. Это был далеко не первый раз, когда он представлял себе реакцию Фредди на то или иное событие и отвечал ему. Было ли это нормальным с точки зрения психиатрии? Вряд ли. Но ему было наплевать.       В каком-то смысле Фредди для них не умер. И не умрёт никогда…       Телефон пронзительно затрезвонил, и Роджер в который уже раз за сегодняшний вечер (который, впрочем, уже давно сменился ночью) вздрогнул.       — Алло?       — Ну и с кем ты посреди ночи треплешься, а?       Меньше всего на свете он ожидал услышать голос Джона.       — Дикки? Дикки, ты? Правда? Чёрт, приятель, ты себе не представляешь!..       — Представляю, — перебил его Джон. Да уж, он привык говорить мало, но по существу. — Знаешь, я тут сегодня подумал, что мы потеряли уже очень много времени. Фред бы этого не одобрил.       — Завтра вылетаем в Монтрё? — кажется, лишние слова тут и впрямь были не нужны.       — Да, думаю, да. Я свяжусь с ребятами, чтобы всё подготовили… Пора стряхнуть пыль со старых плёнок и посмотреть, что из всего этого можно сделать! Думаю, голоса Фредди там предостаточно, чтобы мы могли завершить записи.       — Отлично! Значит… До встречи?       — До встречи, Родж. Рад был тебя слышать.       — Один вопрос, Дикки, у меня один вопрос, — Роджер уже был готов повесить трубку, когда вдруг понял, что они не обсудили ещё один момент. — Как мы назовём?..       — Made in heaven, как же ещё, — само собой разумеющимся тоном ответил Джон, и в трубке раздался щелчок, сменившийся короткими гудками.