Непростительно молод

16:21 Кравцова: С Лешкой все нормально? Не могу ему дозвониться. Я перевернулся на живот и быстро напечатал в ответ: Писал ему час назад. Вроде все хорошо. Аленка не отвечала почти полчаса, а потому сообщение я ее получил уже когда был в раздевалке и готовился к тренировке. 16:57 Кравцова: Он не берет трубку. Передай ему, что у меня осталась его куртка и стафф. Блядство! Этого еще не хватало! Я заметил, что ребята уже начали понемногу разминаться, раздевалка пустела, но все равно ответил: За курткой заеду, а наркотики оставь себе. Лешка бросил. И, кинув телефон в шкафчик, присоединился к остальным ребятам. — Есь, сегодня встанешь в пару с Наташей, — скомандовал Марлен, указывая пальцем на высокую рыжеволосую девушку. — Ее партнер повредил руку, не может делать поддержку. — Но я не учил с ней ни одной связки! — запротестовал я, но преподаватель только отмахнулся. — Значит, импровизируй! Я направился к Наташе, уже готовый к какому-нибудь «фи» с ее стороны, но она неожиданно тепло мне улыбнулась и сделала шутливый поклон. — Интересно будет с тобой поработать, — хмыкнула она. — Да, мне тоже, — закивал я, нисколечко не лукавя. На нее я обратил внимание еще в самый первый день, когда Марлен устроил мне показательное публичное унижение (он продолжал называть это выступлением, но я рассудил по-своему). Наташа тогда стояла в первом ряду, возвышаясь на полголовы над другими девушками. Почти такая же высокая, как и я, стройная, но с крепкими бедрами. Потом в разговорах я услышал, что она занимается помимо танцев еще и конкуром. Кажется, даже работает тренером. Мы начали разминку, но особо не говорили. Марлен не любил, когда на тренировке было много болтовни. В танце с Наташей тоже было непросто. Она выполняла все элементы очень качественно, и импровизировать с ней не получалось. Мое незнание партии сильно сбивало ее, и, если бы она позволила мне вести, я бы сумел сгладить углы, а так только напарывался на ее упрямство. — Хорошо поработали, — заключил Марлен, хлопнув меня по плечу, когда тренировка закончилась. — Есений, останься на пару минут. Наташка ехидно ухмыльнулась и, попрощавшись, упорхнула в раздевалку, оставляя нас в зале одних. — Ну, как, решил свои проблемы? — открутив крышку бутылки, поинтересовался преподаватель, не глядя в мою сторону. Я сложил руки на груди и привалился боком к стене. — Не совсем, но вы мне помогли кое-что понять. — И что же? — продолжил докапываться Марлен. — Что я начал не с того, что беды с башкой из детства, и что я порой слишком загоняюсь, — наблюдая, как он открывает окно, впуская в зал морозный воздух, я вдруг понял, что не хочу никуда уходить. Здесь было по-настоящему хорошо. Я знал каждую паркетную досочку, каждый сантиметр хореографического станка, каждую царапинку на зеркалах… А там… там было все сложно и непонятно. — Кстати, в воскресенье меня не будет. Я уезжаю. Марлен ухмыльнулся, сел на подоконник, видимо, совсем не переживая, что его протянет на холодном ветру. — Со своим любовником? Он взрослый. Сколько ему? Пятидесяти еще нет? — Еще нет, — глухо отозвался я, отчего-то не чувствуя смущения. Он кивнул каким-то своим мыслям, и, в принципе, наверное, я мог бы уже уйти, но все равно стоял там истуканом, глядя на красивый профиль преподавателя. Интересно, почему у него такое имя? Откуда оно? Испанское? Или французское? Судя по его смуглой коже и черным кудрявым волосам он южанин. — Ваше имя… — Отец был коммунистом, — прервал меня он, видимо, не впервые услышав этот вопрос. — Маркс и Ленин — Марлен. Он выразительно вскинул бровь и улыбнулся. А потом спросил: — Ну, а что насчет тебя? Мать любила стихи Есенина? — Нет, скорее отец ненавидел стихи Есенина. Марлен посмотрел на меня удивленно. — Правда что ли? Тебя назвали таким редким именем только чтобы насолить кому-то? — Ага, — кивнул я, но уже без былой горечи. Ну назвали и назвали, какая разница. — Зато девок легко было бы цеплять. Назвался, почитал стишки про березки и ночь, делов-то! — И не только девок, — поддержал Марлен. — Да и стихов никаких не надо. О-па, приплыли! Я хотел уже запротестовать, взбрыкнуться, уйти к чертям собачьим, потому что отчетливо услышал в его тоне тот самый дешевый съем, который ненавидел до глубины души, но Марлен вдруг вскинул обе руки, мол, «сдаюсь», и виновато произнес: — Прости, не сдержался. Сам ненавижу подобное. Мне, возможно, показалось, но в его голосе промелькнула какая-то поистине собачья тоска… — К черту, я совсем о другом хотел сказать! — отмахнулся он и, спрыгнув с подоконника, быстро закрыл окно, чтобы не выстудить помещение еще сильнее, подошел ближе ко мне. — Я, собственно, чего тебя позвал. Не хотел говорить так рано, все-таки, расслабишься еще, самоуверенным станешь, но у меня есть предложение, от которого ты не имеешь права отказываться. Я выжидающе смотрел в его горящие азартом глаза и пытался понять, насколько серьезным был подкат, и насколько искренним было раскаяние. Хотя, если вспомнить тот поцелуй… Он играл на публику, это ясно. Хотел разозлить меня, раззадорить и у него получилось. Но сегодня… — Ты меня вообще слушаешь? — Марлен пощелкал пальцами перед моим лицом, и я заставил себя очнуться. — Да, конечно. — Хорошо, — он выудил из кармана свой телефон и открыл какую-то страничку в инстаграме. Перед глазами замелькали кадры с разных выступлений. — Это танцевальная группа, созданная моим хорошим знакомым на базе одного из австрийских театров. Конечно, не «Балле Рамбер» и не «Бат-Шева», но тоже не простые ребята. Гастролируют, зарабатывают и вообще-то готовы принять на воспитание мальчика или девочку. Ну, я бы порекомендовал им тебя… У меня внутри все перевернуло вверх дном от его слов. Дешевая китайская шкатулка, на последнем издыхании играющая «К Элизе», используя иссякающую энергию сдыхающих батареек, раскрылась, и по танцевальному паркету раскатились во все стороны все мои страхи. — Ты не рад? — нахмурился Марлен, замечая перемены в моем настроении. Рад я? Не рад? Растерян? Счастлив? Зол? Что я вообще здесь делаю?.. — Я не готов, — вяло промямлил я, чувствуя себя самым последним придурком на земле да и вообще слабаком. — Всего неделю назад я считал, что мне нужно уйти и больше никогда не заниматься танцами. — И это было бы самое глупое решение в твоей жизни, — проворчал Марлен, но потом вдруг как-то понимающе кивнул. — Я понимаю, ты шокирован. Не давай ответ сразу. Подумай, взвесь все за и против. Но помни, если ты откажешься, я забью на тебя болт. Помогать тому, кто этого не хочет, я не стану. Я коротко попрощался и кинулся прочь, к раздевалке. Толком не переодевшись, скорее просто натянув джинсы и свитер поверх спортивной одежды, я, даже не застегиваясь, выскочил на мороз. — Чем ты там занимаешься лишние пятнадцать минут? — раздраженно пробурчал Павел Сергеевич, подозрительно щурясь. — Все уже давно повыходили. — Разговаривал с преподавателем, — совершенно честно ответил я, пристегивая ремень безопасности. — Он хвалил. Говорил, делаю успехи. — Не сомневаюсь, — процедил мужчина, заводя двигатель. Я достал из кармана телефон и вдруг вспомнил, что обещал забрать Лешкину куртку. Черт! Забрать нужно было обязательно! Такие морозы, а он в своей осенней как дурак ходит! А я еще в понедельник подумал, чего он так холодно одет… — А можно мы заедем к девочке вещи заберем? — поинтересовался я, заглядывая в потемневшие от гнева глаза. Не лучшей идеей, конечно, было задерживаться. Ему, наверное, совсем не в кайф меня ждать. — Она живет недалеко от дома родителей. Почти там, где вы меня забрали. — Что за вещи? — Да куртка одногруппника. — А он сам не может ее забрать? — проворчал Павел Сергеевич, но свернул в нужную мне сторону. Уже хорошо… — Он болеет, — соврал я и набрал номер Аленки. Она взяла трубку почти сразу. — Я подъеду через пару минут. Спустишься? — Мы тут сидим расслабляемся, — невнятно произнесла девушка в ответ. — Присоединишься, может? — Нет, просто заберу куртку. На другом конце провода повисло молчание, я услышал громкие разговоры, сливающиеся в один сплошной шум, а потом она кинула мне: — Окей, Мирослав спустится. Блять, кто такой этот Мирослав?! А вдруг какой-то сраный неадекват? Что тогда? Павел Сергеевич подумает, что я продолжаю водиться с этой компанией! Но Аленка уже нажала на отбой, да и мы въехали в лабиринт домов. — Вот тут направо и первый подъезд, — пробормотал я, наклоняясь чуть вперед, силясь рассмотреть лицо высокого парня, который стоял у железной подъездной двери, прижимая к груди Лешкину куртку. Курил, кажется, обычные сигареты… Я скользнул взглядом по его ногам, облаченным в простые черные джинсы, по распахнутому невыносимо холодному для такой погоды бомберу и… — Черт, Кромсалов! — выдохнул я, выбираясь на мороз из протопленного салона. Его Мирославом что ли зовут? Даже смешно как-то… Ему больше подходит имя Толян или Колян, как вариант. Я сделал шаг к нему навстречу, и он тоже отлип от стены, направился ко мне, ежась под порывами холодного ветра, швыряющего в нашу сторону хлопья колючего снега. — На, — он сунул мне в руки куртку, но уходить не торопился. — Спасибо, — неловко пробормотал я и развернулся, чтобы вернуться в машину, но Кромсалов вдруг спросил: — Че он там, как? — Нормально… — ошарашенно пробормотал я в ответ, во все глаза глядя на совершенно спокойного парня. Впервые я видел его таким уравновешенным. Он даже мог сойти за нормального. Просто спортсмен. Качок, у которого вместо мозгов протеин. Не гопник, не быдло дворовое. Почему вообще кто-то решил, что этот человек маргинал? Наверное, потому что водился с такими, как тот лопоухий. Вроде по малолетке дергал кошельки, потому что дома жрать было нечего. Лешка, кажется, говорил, у Кромсалова мать алкоголичка. Или просто болеет? — Ну-ну, — кивнул он, поднося сигарету к губам и делая глубокую затяжку. Я заметил, что костяшки у него сбиты в кровь. Догадка вспыхнула в моей голове, но я не успел ее озвучить. Кромсалов уже скрылся в подъезде.

***

Я промаялся все воскресенье. Лешка не отвечал на мои сообщения, не брал трубку, и я раз за разом открывал наш диалог в телеге, который теперь пестрил только моими прочитанными, но оставленными без ответа, сообщениями. Последнее сообщение от него было вчера вечером. Он прислал мне всратого кота со слезящимися глазами и надписью: «Я понимаю, мы живем в интересный исторический период, но, пожалуйста, верните неинтересный». Мем был не в тему и не смешной, но я хорошо уяснил, что порой Лешка пытался делать вид, что все нормально, когда на самом деле он был на грани. Куртку я занес ему на следующий же день, в пятницу перед тренировкой с Ариной, но он выглядел вполне нормально. Посмеялся еще с моих удивленных возгласов касаемо имени Кромсалова, с восторгом послушал о неожиданном предложении Марлена, поубеждал, что я просто обязан согласиться… В целом он был в порядке, а теперь… — Поедем домой? — закрывая барбекю, поинтересовался Павел Сергеевич, разгоняя мою задумчивость. Я оторвался от тупого созерцания плачущего кота и посмотрел на него. Буквально три часа назад у нас с ним был секс. Не сказать, что до неба в алмазах, но все-таки расслабиться помогает. — Можно я заскочу к одногруппнику ненадолго? — решился спросить я, хотя уже знал ответ. — Когда мы вернемся, будет почти одиннадцать, — без лишней категоричности произнес Павел Сергеевич, убирая в дом складные стулья и стол. — Может, завтра уже? В понедельник увидитесь в университете. Что одна ночь решит? — Ничего, — тупо ответил я и снова проверил телефон на наличие новых уведомлений. Нихера. — Вот и я о том же, — улыбнулся мужчина, всовывая мне в руки метлу. — Давай, поработай немного, тебе полезно. Чем быстрее закончим, тем быстрее поедем. Пришлось убрать телефон и заняться снегом, который на веранду успел нанести ветер. Зачем его сметать?.. Этим Павел Сергеевич сильно напоминал моего отца. Отдает глупые приказы, а ты хоть об стенку расшибись, но выполни. Я успел замерзнуть, как собака, потом согреться и снова замерзнуть, пока наконец-то мы не добрались к машине. Я едва смог уснуть в ту ночь, все ждал утра, чтобы рвануть к Лешке… — Ты себя нормально чувствуешь? — поинтересовался Павел Сергеевич, затормозив на парковке возле университета. — Ты какой-то бледный. Может, лучше дома остался бы сегодня? Он подцепил пальцами мой подбородок, поворачивая к себе лицом, и я почему-то подумал, что он ни разу за все время меня не поцеловал просто так. Не во время секса, а просто… Забавно получается. Даже сейчас во взгляде его была не забота, а какая-то… черт, просто ответственность, наверное. — Все нормально, но я не знаю, пойду ли на тренировку, — осторожно начал я, глядя во внимательные глаза, скрытые за стеклами элегантных очков в тонкой оправе. — Так что я домой, наверное, сам приду. Он кивнул, прищурился, изучая мое лицо, будто я был каким-то выставочным экспонатом, и мне снова стало некомфортно под этим взглядом. Я не хотел начинать этот разговор. Вот правда, нахер надо поднимать такие неудобные темы, в которых пассивной агрессии больше, чем сути. Но я за всю ночь поспал от силы три часа, а еще был преисполнен тревогой за друга, да и выбор, перед которым меня поставил Марлен, тоже чертовски сильно тяготил… Наверное, добавлять в копилочку еще одну проблему не стоило, но я сделал это. — Я вам совсем безразличен, да? — слабо улыбнувшись, поинтересовался я, отстраняясь. Павел Сергеевич едва заметно дернул бровью, в целом же оставаясь совершенно невозмутимым. — Нет, почему ты так решил? Я повел плечом, отвернулся и выбрался из салона. Никто меня останавливать не собирался. Простояв минут пять в корпусе, дожидаясь, пока машина Павла Сергеевича скроется из виду, я обошел здание и направился к автобусной остановке. Пятнадцать минут в душной маршрутке, пять минут через дворы, и я дошел до нужного дома. — Бля… — невольно пробормотал я, затормозив, не дойдя пары десятков метров до подъезда. На кое-как очищенной от снега скамейке сидел парень, которого я безошибочно узнал по широким плечам, коротко стриженному светлому затылку и татуировке, спускающейся вдоль позвоночника. Кромсалов, кажется, Мирослав. Какая у него настоящая фамилия?.. Ему явно было невыносимо холодно в лёгкой куртке и кроссовках, и сперва могло показаться, что он уже замерз до состояния ледышки, таким он был неподвижным. Но он курил одну за одной, если судить по количеству окурков в снегу рядом со скамейкой, да и мог уйти в любой момент, так что никакой особой жалости я не испытал. К Кромсалову я вообще теплых чувств не испытывал. Быдлан тупой. Вместо того, чтобы пойти работать, круглые сутки сосет пиво со своими дружками и кошмарит народ! ...Блять, какой-то я злой совсем стал... — Чего сидишь? — поинтересовался я, подходя ближе. Парень медленно поднял голову, сдвинул брови, прищурился, будто пытался навести резкость и рассмотреть меня. Пьяный что ли? Да вроде нет. Он ничего мне так и не ответил, и я решил сам докопаться: — К Лешке пришел? Так чего сидишь? Номер квартиры забыл? Кромсалов хмыкнул, поднес сигарету к губам и в одну затяжку выкурил треть. Нервно выдохнул дым в небо и хрипло протянул: — А чего я ему скажу? Вообще-то это было совсем не мое дело. Водиться с таким человеком, как Кромсалов, — себе дороже. Разговаривать с ним тоже мне было не о чем, но, видимо, сегодня так легла карта, что я раз за разом совершал странные поступки, поэтому, мазнув взглядом по подсыхающим ссадинам на костяшках пальцев Мирослава, я спросил: — Это ведь ты избил Миху и Руслана? Зачем? Он закатил глаза, будто удивляясь моей тупости, вздохнул и любезно сообщил: — Херню несли. Я кивнул, утверждаясь в своих догадках, и уже всем своим естеством тянулся в тепло подъезда, но почему-то только сунул руки в карманы, пытаясь хоть как-то согреться, и снова поинтересовался: — Ты это ради Лешки сделал?.. Кромсалов дернул уголками губ в неком подобие улыбки. Снова затянувшись горьким дымом, он коротко кивнул и щелчком отправил окурок в сугроб. А вот это уже интересно. Нет, я, конечно, догадывался, но… но, блять, Кромсалов? Серьезно?! Он же до мозга костей тупоголовый гомофоб и вообще нецивилизованный ублюдок, которому я пророчил или тюрьму, или перо в бок годика так через два. Он помолчал какое-то время, и я тоже никуда не уходил. Ждал, что же он еще скажет. И он действительно продолжил. — Я ведь был на той тусовке, — хмуро и тихо произнес он, устремив взгляд куда-то вдаль. — Вышел на балкон перекурить и попиздеть с одним пацаном, а когда вернулся, увидел уже, как Алена пыталась Лешу в чувство привести, била по щекам, потом водой отпаивала, — Кромсалов сжал в кулаке пачку сигарет с такой силой, что табак во все стороны разлетелся. — Он, уебок неадекватный, молол чушь… — парень стиснул челюсти, и на покрытых жесткой светлой щетиной скулах заиграли желваки. — Я не сразу заметил, что все это дерьмо Миха на камеру заснял. Потом уже выяснил, что он его Жанне скинул, а она, сука пиздливая, начала распространять. Ну то баба, с бабы спроса нет, а вот Михееву я бы еще раз ебальце подпортил, чтоб неповадно было. У меня внутри все сжалось от ужаса, потому что я вдруг понял, что он это серьезно. И чувства к Лешке у него серьезные. И хер знает, как отреагирует Лешка на всю эту ситуацию. — А Руслана за что? — решил уточнить я. — За длинный язык, я же сказал! — рявкнул Кромсалов, небрежно глянув в мою сторону. Но я молчал, потому что этой информации мне было мало. Кромсалов как-то совсем по-детски вздохнул и тихо сообщил: — Он Лешку блядью обозвал. Не напрямую, но смысл был такой… Короче, сказал, что ему давно пора было хоум-видео снимать. Типа навыки хорошие. — А тебя это, значит, задело, да? — не выдержал я, и Мирослав ожидаемо взбрыкнулся: — Ты коней-то придержи с выводами. Я бы за любого пацана впрягся. — Нет, не за любого, — категорично заявил я и, честно говоря, совсем не ожидал, что он тускло повторит за мной: — Нет, не за любого… Он поднялся на ноги, отряхнул себя от снега и направился прочь. — Эй! — невольно вскрикнул я. — Эй ты куда? Ты тут сидел яйца морозил, меня что ли ждал, чтобы потрындеть? Кромсалов медленно обернулся. — Да ну вас нахер! Просто передай ему… — он задумчиво вскинул глаза в небо, а потом решительно отрезал: — Ничего не передавай и не говори, что видел меня. Я, который буквально минуту назад был уверен, что внезапно свалившийся на голову Лешки поклонник — это очередное дерьмо, которое судьба подложила под дверь моему другу, неожиданно даже для самого себя рявкнул: — Ну уж нет! Ты решил так трусливо слиться? Тебе не стыдно? Ты такой сильный мужик, боишься признаться себе? А Лёшка вон не боится! Кромсалов оказался рядом в мгновение ока. Навис сверху с мрачной угрозой и зашипел: — Помолчи, Есений! Чего ты орешь? — он заозирался, убедился, что людей рядом нет, и схватил меня за локоть, больно сжимая. — Ладно, идем! Но я не знаю, блять, что ему сказать! Я выкрутился из хватки и, фыркнув, направился к подъезду. — Привёл тебе Мирослава, — сообщил я, когда друг распахнул дверь в квартиру. — Мир? Что ты здесь делаешь? — округляя глаза, удивленно пробормотал он, отступая назад, чтобы пропустить нас. Я мельком глянул на Кромсалова, который с Лешки вообще взгляд не сводил и, в принципе, я мог его понять. Лешка был миленьким, а вот такой домашний, в огромной футболке с Микки Маусом, серых спортивках и милых тапочках с заячьими ушами, которые ему Аленка подарила на прошлый день рождения, вообще был нереально теплый и уютный. Его хотелось обнять, утешить, напоить горячим чаем и, уложив рядом с собой, слушать его бесконечную болтовню обо всем на свете. А еще я впервые заметил, что он собрал свои темные волосы, которые были достаточно длинные для этого, в крохотный хвостик на затылке. Остальные, более короткие пряди, свободно спадали вниз, чуть прикрывая уши и шею. Да, он был милым, но я его не хотел в сексуальном плане. Никогда не хотел. — Черт, я не ждал гостей, но проходите, — засуетился Леша, оглядываясь, будто проверял квартиру на предмет отсутствия или наличия бардака. Я заметил удивленную теткину физиономию, выглядывающую с кухни, и приветливо улыбнулся ей, а потом перевел взгляд на молчаливого Кромсалова, который из агрессивного дворового быдла вдруг превратился в смущенного мальчишку. — Э-э, и что ты хотел? — неловко поинтересовался Лешка, складывая руки на груди. — Ничего, — дернул плечом Мирослав, а потом посмотрел на меня, будто просил поддержки. Блять, вот уж не думал, что попаду в подобную ситуацию! Я глубоко вздохнул и произнес: — Это он избил Миху и Руслана. Ну и еще выяснил, что это Миха снимал видео, потом скинул Жанне, а она уже отправляла всем, кто просил. — М-м, — поджимая губы, невнятно промычал Лешка, низко наклоняя голову, так что выбеленная пережженная челка упала вниз и закрыла его лицо. Я подошел ближе, попытался заглянуть в глаза, но он только горько ухмыльнулся и вдруг посмотрел на Кромсалова из-под ресниц. — Я знал, — спокойно произнес он, глядя ему прямо в глаза. — Видел, как ты на меня смотришь. Он попятился назад, пока не достиг двери в свою комнату. Кивнул, приглашая зайти. — Поговорим? И Мирослав, не отводя от него взгляда, шагнул следом. — Ясь, пойди пока с теткой поболтай, хорошо? — попросил Лешка и захлопнул дверь. Я слышал, как задвинулась щеколда, отрезая их с Кромсаловым от всего остального мира. Я постоял еще немного, чувствуя себя брошенным. Но долго мне скучать не пришлось. От невеселых мыслей меня отвлек шум из коридора. — Чего стоишь, как истукан? — проворчала тетка, надевая свое поношенное пальто цвета переспелой вишни. Сунула пачку сигарет в карман, накинула на голову меховой капюшон. — Идем уже! Оставим их одних. — Чего? — тупо переспросил я, не двигаясь с места. — Говорю, оставь их в покое, Еся! — рявкнула она своим прокуренным ворчливым голосом и уперла руки в бока. — Ты скоро упорхнешь отсюда, Аленка скопытится рано или поздно, а он останется один! — Но Кромсалов… — начал я, но заканчивать не стал. А что, собственно, Кромсалов? Лешка взрослый мальчик, ему не нужна нянька. Без наркотиков он вполне адекватный человек, поумнее меня. — И куда вы пойдете? Тетка отмахнулась: — Пойду встречусь со старыми знакомыми, сядем в уютном баре, возьмем по бутылке вина и начнем соревноваться, кому из нас жить хуевее. Хочешь с нам? Идти мне все равно было некуда, поэтому я согласился. Спустя десять минут мы уже спускались по крутой лестнице в неприметный бар с незамысловатым названием «Царица Тамара», разместившийся в полуподвальном помещении жилого дома. Это была типичная наливайка не первой свежести, и контингент там был соответствующий. — О-о, Томка! — воскликнул какой-то мужик бомжеватого вида. Томка? Так тетку Тамарой звать?.. — Здоров, Васек! — ухмыльнулась она, приобнимая его за плечи. — Я вам юное дарование привела. — Неужто племянничек? — улыбнулся другой мужчина, высокий, лысоватый и в плаще. Его спутница — с виду типичная базарная склочница, хрипло и тихо рассмеялась, как мне показалось, совсем не к месту. — Не, друг племянничка, — она вдруг вскинула палец вверх, призывая к тишине, а потом произнесла: — А теперь, Василий, ты будешь в восторге, но этого милого мальчика зовут Есений. «Васькà» будто подкинуло! Он во все глаза уставился на меня, а потом схватил мою руку и затряс ею в каком-то эпилептическом рукопожатии. — Очень приятно познакомиться! Василий Петрович, уличный поэт, гуляка и дебошир! — Почти как в Петербурге, только полная херня, — доверительным шепотом сообщила тетка, подталкивая меня к столу. Мы сели на грубо сбитую деревянную скамейку, и мне тут же принесли стакан. — Пьем вино, — сообщил интеллигент в плаще, наливая мне немного из пластиковой бутылки без этикетки. — Кстати, забыл представиться, Муравьев Макар Палыч! Я пожал протянутую руку, слабо улыбнулся и посмотрел на его спутницу. — Светлана, — протянула она с любезной улыбкой на тонких губах. — Ну, здорово, что сегодня вся наша дружная семья в сборе! Не будем тянуть… — засуетился Василий, вскакивая на ноги, видимо, желая произнести тост. — Сегодня среди нас представитель нового поколения, как их еще называют, зумеры… или думеры, я не разбираюсь. Но не суть важно. Твоему племяннику, Тамарка, мы не по вкусу, моему сыну, честно признаться, тоже, — он прижал руку к груди, будто неодобрение ребенка било его в самое сердце, и, поболтав мутноватое вино в стакане, продолжил: — Особых надежд, что наша скромная компания придется по вкусу Есению, я не питаю. Но такова потребность молодого поколения — быть несогласными с нами, противиться… Я откинулся на спинку скамейки, не без удовольствия слушая полупьяную затянутую речь доморощенного философа, и чувствовал, как медленно расслабляюсь. Участвовать в разговорах меня никто не заставлял, поэтому я больше молчал и наблюдал, но и это приносило какой-то небывалый восторг. Они все мололи чушь, цитировали строки из стихов, болтали о советском прошлом и то и дело сокрушались «до чего страну довели!», но все это было так глупо и бессмысленно. Мне не нужно было на самом деле задумываться о серьезности разговора, контролировать что-то, я просто пил дешевое разбавленное вино, медленно пьянел и слушал. Тетка Тамара, видимо, тоже ловила кайф от атмосферы хмельного беззаботного веселья. Она уже пристально наблюдала за перепалкой мужчин и, когда разговор зашел за зажравшихся властных свиней, с веселым азартом вдруг захлопала в ладоши, перебегая горящими глазами с одного на другого. — Браво! Вот он венец творения! Решаем дела железом и кровью, а как иначе? — в ее хриплом прокуренном голосе появились бесноватые нотки. — Верное дело! А чего сидеть-то? Давай я их буду ловить, а ты бошки отрезать? — воскликнула она радостно и ударила кулаком по столу. — Вмиг всех депутатов переловим. Я с тревогой заглянул в ее лицо, но, увидев лукавую улыбочку и нервно подрагивающие ресницы, улыбнулся. Тетка предчувствовала назревающий скандал, и ее душа зажигалась задором. Видимо, буйный нрав не позволял пропустить такое событие. Понятно теперь, в кого Лешка такой неугомонный. — Ну не так же буквально, — вмиг смутился Василий. — Я это в общем сказал… — А что? — Муравьев вальяжно развалился на скамейке, потягивая вино из своего стакана. — Васька прав. Революция мысли, как говорил товарищ Иосиф Анатольевич Бродский… — Александрович, — на автомате исправил его Василий, но Макар Палыч только отмахнулся от столь бесполезного замечания. — Так вот, пока в голове у каждого, я повторюсь, у каждого, не щёлкнет, что любое его действие влечёт за собой череду событий… — И неминуемое наказание, — вставил свое слово уличный поэт, гуляка и дебошир, но Муравьев покачал головой, не соглашаясь с ним. — Да нет же! Революция мысли, понимаете? Всё ограничивается только твоей совестью, и никакого контроля извне не нужно. — А на деле такого не бывает, — заспорила Светлана, приваливаясь к боку Макара Палыча. — Вся проблема в том, что совести у нас нет. — Просто не родился еще лидер, способный контролировать такую массу народа! — Василий многозначительно вскинул бровь и разлил по стаканам еще немного вина. — К тому же, если все люди будут сознательными гражданами, это уже будут не люди, а биологические роботы. Человек эгоист по своей природе. Это наше животное начало приказывает нам отхватить лучший кусок, обустроить свою берлогу, найти самую красивую самку и дать здоровое потомство. — К этому всему еще прибавилась жажда славы и признания, — поддакивал Муравьёв, и его живые весёлые глаза перебегали от одного к другому. — А что, ребята, об этом хорошо размышлять, но создавать это… — он только развел руками. Все замолчали на какое-то время. Тетка Тамара курила, наплевав на закон про курение в общественных местах. Выдыхала клубящийся дым в серый потолок, чуть причмокивала губами, делая затяжку, и думала о чем-то невеселом. Может, о Лешке? Как он там?.. — Создавать что-то вообще очень сложно, — тихо произнес Василий, глядя в одну точку. — Я с супругой пытался создать брак, а потом вдруг понял, что то, что между нами возникло, и есть брак. Заводской. Мы были изначально оба бракованные. — Дурацкое слово, — проворчал Муравьев, обнимая Светлану за могучие покатые плечи. — Союз — возможно. Тетка Тамара ухмыльнулась только на такое заявление, и Василий тут же заметил это. — А что, Том, ты-то чего замуж не вышла повторно? — Да дура просто, — равнодушно обронила она, делая глоток вина. — Все искала идеального. Говорила о какой-то планке, которую нельзя опускать, мол, ценить надо себя, не отступать от своих стандартов, — она грустно вздохнула и нервно забарабанила пальцами по столу. — Слишком поздно поняла, что сама-то мужику не смогу предложить ничего, кроме подъебов, сарказма и алкоголизма. — А что бывший муж? — поинтересовалась Светлана с истинно женским любопытством. Я тоже, вопреки опьянению, прислушался. Таких подробностей о Лешкиной тетке я не знал. — Он ушел, — холодно ответила она, наливая себе еще немного вина в стакан. — Но ты же была такая остроумная и красивая, любила готовить… — немного невнятно пробормотал Василий, подпирая голову рукой. — Я любила готовить, а он любил бывшую, — отрезала Тамара, метнув на него гневный взгляд. — И вообще, что это за «была», а, Васенька? Мужик вскинул руки в защитном жесте и речитативом пропел: — Тоской и трепетом полна, Тамара часто у окна сидит в раздумье одиноком и смотрит вдаль прилежным оком, и целый день, вздыхая, ждет… Ей кто-то шепчет: он придет! — Ой, да остань ты со своим Пушкиным! — отмахнулся Муравьев, на что Василий обиженно фыркнул: — Это Лермонтов! За любовь речь больше не заходила, но вернуться в прежнее беззаботное состояние уже не получалось. Спустя шесть или семь бутылок вина и десяток выкуренных сигарет они решили разойтись. И тогда я посмотрел на часы… — Блять! — я не смог сдержать эмоций, когда, выйдя из бара, получил оповещение о хуевой туче пропущенных от Павла Сергеевича. — Что, домой не пойдешь? — ухмыльнулась тетка, направляясь к дому. — Ну, чего встал? Идем, постелю тебе на диване. Подозрение у меня такое, что никуда наш гость не ушел. Я, видимо, совсем не контролировал свою речь, потому что уместность своего вопроса обосновать не смог бы. — Думаете, они переспали? Тетка глянула на меня из-под густо накрашенных ресниц и, насмешливо приподняв тонкую выщипанную бровь, скептически протянула: — Насколько я знаю своего племянника, то нет. Он не в том состоянии. Я смущенно опустил глаза вниз и заткнулся. Дома тетка выдала мне Лешкины вещи, которые только-только успели высохнуть на батарее после очередной стирки, и отправила в душ, а сама принялась стелить в гостиной. Дверь в Лешкину спальню по-прежнему была закрыта.