Не для печати

      Поезд дернулся, и вагоны мягко тронулись с места. Знакомое убаюкивающее постукивание колёс быстро вернуло всех в привычную атмосферу начала учебного года. В купе на шестерых, помимо неизменной гриффиндорской банды — Фреда, Джорджа, Ли Джордана, Алисии и Анджелины — сидели ещё двое новых, хотя и не совсем чужих лиц: пуффендуйцы Энтони Рикетт и Аарон Стеббинс.       Эффи с Моной сбежали ещё до отправления — якобы «за тыквенным соком». На деле, как предполагал Джордж, чтобы избежать натужных приветствий, вопросов и многозначительных взглядов. Что ж, их было можно понять.       — …и вот, прикиньте, они используют грёбаные рогозубы в охране территории! — оживлённо рассказывал Энтони, раскинувшись на сиденье так, будто поезд ехал исключительно ради него, — РО-ГО-ЗУ-БЫ. Их же в Британии ещё с тридцать седьмого года держать запрещено! А там — нате вам, сторожевые твари размером с пони, и каждый второй старшекурсник — дрессировщик.       — А как ты вообще туда попал? — спросил Ли, жуя жевательную резинку с видом профессионального скептика.       — Обмен, — Энтони картинно щёлкнул пальцами, — Мой батя работает в Отделе международного сотрудничества, подсуетился. Я типа как... культурный представитель Пуффендуя. Или антиреклама, — он ухмыльнулся.       — Ты точно больше на второе тянешь, — хмыкнул Аарон. Он сидел с книгой, но внимательно следил за разговором, вставляя колкие замечания с ледяной невозмутимостью.       — Спасибо, друг, — не обиделся Энтони, — А вот в Ильверморни меня полюбили. Говорят, мой стиль полёта — как «музыка смерти». Ну, это они комплимент сделали. Там у них команда — чистый зверинец. Самый жёсткий тренинг в жизни. Я за два месяца скинул семь фунтов, зато подружился с чуваком, который может превращаться в койота. Причём буквально. У них это считается нормой — родовые тотемы, вся фигня.       — Хочу в Америку, — мечтательно выдохнула Алисия, подперев щёку рукой, — Даже несмотря на койотов и рогозубов.       — Ага, — протянул Джордж, лениво крутя палочку в пальцах, — Мы-то тут, понимаешь, всё с гоблинами воюем и с призраками дерёмся, а они там тотемы гладят. Где справедливость?       — Ты просто завидуешь, — отозвался Фред, — А что, представь: ты — тотемная ласка. Ползёшь по лесу, ищешь ягоды...       — А ты — тотемный придурок. И ползёшь за мной, чтобы украсть мои ягоды, — не моргнув, вставил Джордж.       Фред вскинул бровь, но прежде чем он успел ответить, их перебил Ли:       — А кто-нибудь заметил, что Эффи с Моной исчезли уже полчаса назад? Может, они пошли в соседний вагон — там, говорят, слизеринцы устроили не то подпольное казино, не то собрание тайного ордена.       Джордж бросил быстрый взгляд в окно, пряча мысли. Ему не нравилось, что Эффи исчезла. Не потому, что он волновался — хотя, конечно, волновался — а потому, что она была… другой. После леса. После той ночи. Он это знал. Только Фред догадывался.       Но сейчас — не время. Сейчас — купе, друзья, смех и отборная чепуха, в которой они были мастера.       — Дамы, к слову, вернутся, как только почувствуют, что вы, парни, стали хоть чуть-чуть интереснее, и говорили хоть что-то осмысленное, — заметила Анджелина, не отрываясь от полировки метлы. В её голосе сквозило всё то напряжение, что копилось между ней и Фредом последние недели.       Фред на долю секунды метнул взгляд в её сторону, но тут же вернулся к привычной ухмылке:       — Подожди, ты правда хочешь, чтобы мы начали говорить что-то осмысленное? Мы же тогда развалимся как личности.       — У некоторых это случилось уже давно, — заметила Анджелина. Не зло. Даже почти весело. Почти.       Фред усмехнулся, как будто её слова его совсем не задели:       — Ну, по крайней мере, у нас весело. Не то что у... некоторых. У кого всё по расписанию и вечно порядок.       Анджелина медленно подняла на него глаза:       — Веселье — не синоним хаоса. Хотя для кого-то, наверное, так проще. Без обязательств, без объяснений. Шум — вместо разговора.       В купе повисла натянутая тишина. Алисия с Ли переглянулись. Джордж уставился в пол. Анджелина резко поднялась, не говоря ни слова, и вышла. Метла осталась на сиденье, заброшенная, как что-то лишнее.       Фред смотрел на дверь, не моргая. Потом встал, как будто медленно приходил в себя.       — Ну, иди уже, — тихо сказал Джордж, не отрывая взгляда от окна, — Пока не поздно.       Фред ничего не ответил. Только кивнул — себе, брату, комнате — и вышел.       Анджелина стояла у туалета, прижавшись лбом к холодному стеклу в тамбуре. Когда услышала шаги, обернулась — и тут же скрылась за дверью.       Щёлкнул замок.       — Энджи, — голос Фреда был тише, чем обычно. Без дурацких интонаций, без подколов.       — Уходи, — отозвалась она глухо из-за двери.       — Я просто хочу поговорить.       Молчание.       — Прости, если я снова… — он запнулся, — …перешёл границу. Или сделал вид, что её нет.       Снова тишина. Потом — голос, негромкий, но отчётливый:       — Знаешь, Фред... иногда я думаю, что тебе просто нравится ломать то, что тебе дорого.       Он опёрся лбом о дверь. Глубоко выдохнул.       — Может, ты и права.       — Не «может», — резко бросила она, — Я не игрушка. Я не часть твоих приколов. И уж точно не твой резервный план.       — Энджи, да не…       Щёлк.       Дверь распахнулась, и он чуть не влетел в неё носом.       Анджелина стояла прямо перед ним. Глаза горели. Щёки пылали. Но голос был сдержан.       — Не надо. Ни «Энджи», ни объяснений, ни шуток. Просто… дай мне выйти.       Фред чуть качнулся, загораживая проход. Не схватил, не удержал — просто стоял, пока она, сжав кулаки, смотрела на него.       — Я не пытаюсь держать тебя, — наконец сказал он, тихо, без обычной усмешки, — Я просто… хочу сказать, что я идиот.       Анджелина выдохнула сквозь зубы, резко отвернулась, но не сделала шаг. Тогда он продолжил.       — Я привык, что ты — рядом. Всегда. Ты как… свет в комнате, который просто есть, пока не погаснет. И я даже не думаю, откуда он, кто его включает. Просто живу при нём.       Она молчала. Он сглотнул.       — Это ловушка. Потому что я никогда не учился бороться за то, что рядом. Я только начинаю по-настоящему что-то чувствовать.       Анджелина подняла глаза к потолку, стараясь сдержать нахлынувшие слезы. Она нервно кивнула головой и, недобро улыбаясь, произнесла Фреду:       — Чувствовать... Когда, Фред? Тогда — когда ты весь вечер крутился вокруг Патриции Миллер после игры? Она же была просто подруга, да? Просто девчонка, которая угорала с твоих шуток и теребила тебе рукав. А я? Я стояла в трёх шагах и смотрела, как ты растворяешься в ней.       Фред отвёл взгляд, но она не замолчала.       — Или та сцена в Библиотеке, когда эта блондиноголовая с Когтеврана рисовала тебе на руке сердечки? Помнишь? «Фредди 4EVA»? А ты ещё поржал и сказал: «Не волнуйся, Энджи, это же просто игра». Твоя вечная игра.       Он прикусил губу.       — Я… я никогда не хотел тебя обидеть.       — Да? — усмехнулась она горько, — Тогда почему я каждый раз чувствую себя запасным вариантом? Почему всё, что у нас есть, всегда на паузе — до лучших времён, до момента, когда ты определишься, до тех пор, пока рядом кто-то не поярче?       Фред не отводил взгляда. Только смотрел на неё, будто впервые видел. В ней — всё, чего он всегда избегал. Всё, чего боялся. Всё, что хотел.       И когда Анджелина, тяжело выдохнув, отвернулась, чтобы обойти его — он потянулся вперёд, почти бездумно, почти отчаянно, как человек, который только что осознал, что тонет.       И поцеловал её.       Он не просил разрешения. Не колебался. Не объяснял. Просто поцеловал — резко, искренне, с внутренней дрожью, будто этим поцелуем хотел извиниться за всё. За молчание. За Патрицию Миллер. За паузы. За «игру» и «запас».       Анджелина замерла. Она могла бы оттолкнуть. Могла бы влепить пощёчину. Могла бы отвернуться. Но не сделала ничего. Лишь схватила его за рубашку, сжала, будто пыталась удержать и простить одновременно.       Он целовал её будто в первый и последний раз. Слишком много чувств, скомканных в груди, рвались наружу — и её ладони тоже задрожали, когда легли на его лицо. Пальцы скользнули к вискам, к шее — и этот поцелуй стал глубже, медленнее, горячее.       — Ты, чёрт возьми, мне нужна, — прошептал Фред в перерыве между дыханием, когда их лбы уже касались друг друга.       — Я знаю, — выдохнула она, — И это пугает меня.       Он снова потянулся к ней — и на этот раз она ответила сразу, так, будто в этом поцелуе заключалось всё, что они не решались сказать. И ещё чуть-чуть — и всё бы сорвалось. И уже не имело бы значения, где они, кто за дверью и до какой станции ехать. Она вжалась в него ближе, рука на груди дрожала от желания и страха. Всё слилось в этом полумраке и шелесте поезда.       Но вдруг — скрип двери напротив и голос:       — Э-э… вы тут… это… вы заняты, да?       Фред с проклятьем оторвался от Анджелины, одной рукой всё ещё держа её за талию. Он выглянул за угол — и столкнулся взглядом с Энтони Рикеттом, который, приподняв бровь, держал в руке пакет с конфетами и выражение чистой непринуждённости.       — Не беспокойся, Рикетт, — сказал Фред, задыхающимся голосом, пытаясь вернуть свою обычную нагловатую ухмылку, — Мы тут просто… проверяли прочность стен. Всё держится.       — Ага, вижу, держится, — протянул Энтони, явно наслаждаясь моментом, — Не забудьте вентиляцию. Вдруг тут душно.       — Спасибо, профессор, — Фред рванул дверь туалета, затаскивая Анджелину внутрь, и со стуком закрыл её за собой, — Иди, спасай мир, герой Пуффендуя.       — Удачи, Ромео, — донеслось из-за двери.       И снова осталась только тишина. И два учащённых дыхания, и один несказанный разговор.       Не добившись успеха с первой дверью — никакой романтики в его походе за сливочной ириской, только стоны любви и запертые двери, — Энтони Рикетт недовольно выдохнул, покрутил в руках пакет и взялся за ручку соседнего туалета.       — Ну, может, хоть тут можно просто по-человечески посс—       Щелчок. Дверь подалась.       — Ёб—... — Рикетт недоговорил.       Перед ним, с видом полного дзена, сидела Эффи Тонкс — прямо на бочке унитаза, ноги поставлены на крышку, как на пьедестал, в зубах сигарета, в пальцах — спичка, над головой — облачко дыма. Справа от неё, опершись на раковину, стояла Мона — с выражением лица «я в домике».       Эффи, не моргнув глазом, выпустила кольцо дыма и мрачно уставилась на вошедшего:       — В Америке тоже не стучат?       Рикетт приподнял бровь, обвел взглядом картину перед собой, прищурился:       — А вы в Англии все совсем что ли разучились запираться? Я в одном походе за ирисками уже дважды травмировал психику.       — Ты должна была запереть, — с выражением судьи на лобном месте сказала Мона, указывая на Эффи.       — Я закуривала, — невозмутимо ответила Эффи, — я не могу закуривать и запирать. Это либо «ах», либо «ой».       — Логично, — поддакнул Энтони, всё ещё стоя в проёме, как турист в музее современного искусства, — Хотя в вашем случае — скорее «ой».       Мона рассмеялась, зажав рот ладонью. Эффи же, наоборот, только лениво дёрнула бровью, глядя на Рикетта:       — Закрой дверь, Рикетт. Не проветривай наш алтарь.       — Вы хоть бы святую воду принесли, раз курите тут как демоны, — фыркнул он, но всё же плавно отступил, прикрыв за собой дверь, — И не забудьте, что на следующей остановке будет старшая ведьма из Совета — я уверен, она оценит ваш ритуал.       — Пусть заходит, — донеслось сквозь дверь голосом Эффи, — у меня есть и для неё.       Внутри туалета снова повис уютный полумрак, подсвеченный золотистой дымкой. Мона чихнула, отмахнулась от дыма и взглянула на Эффи.       — Знаешь, я всё понимаю, но я лично больше склонна к воздуху без никотина, — она театрально закатила глаза и подхватила с подоконника свой рюкзак, — Передай привет британскому обществу никотинозависимых ведьм.       — А ты передай Алисии, что она мне ещё должна ту кофейную жевательную дрянь.       — Только если ты пообещаешь запирать дверь в следующий раз, мать твою, — Мона вышла, хлопнув по плечу подругу.       Дверь ещё не успела закрыться, как тут же снова приоткрылась — уже со стороны коридора.       — Я стучу, я честно! — донёсся голос Энтони, — Я даже шесть секунд ждал, это культурный максимум.       Эффи сощурилась сквозь дым и кивнула на свободное пространство напротив.       — Проходи. У нас теперь клуб по интересам. Только для тех, кто знает слово «заперто» на всех известных диалектах.       Рикетт прислонился плечом к косяку, глядя на неё с лёгкой ухмылкой:       — Ну, я в Ильверморни проходил целый курс по вежливости. Но он был факультативный, и я спал на нём.       — Вот это меня даже не удивляет, — сказала она, передавая ему сигарету, уже надкусанную временем и теплом её пальцев.       Он принял её двумя пальцами, нарочито не касаясь её кожи, но будто бы задержавшись ближе, чем нужно.       — Надеюсь, она не зачарована, чтобы узнавать, кто был последним парнем, с кем ты целовалась.       — Не бойся. Эти — только кусают, — Эффи усмехнулась, подперев подбородок рукой и наблюдая за ним исподлобья, — Ну? На что там был похож твой Ильверморни?       — На лагерь для сверхопасных подростков с манией величия, — ответил он, затягиваясь, — Только у нас там всё на духах и ритуалах. Один раз зашёл в туалет, а там — три девчонки вызывают дух Джеймса Дина, чтобы тот оценил их платья.       Эффи рассмеялась, коротко и резко. Сигарета закачалась в её пальцах.       — А он пришёл?       — Не-а. Но одна из них начала говорить его голосом. И требовать колу.       — Очаровательно. С ума сойти, чего я там не училась.       — Ты бы там была звездой. Ну или была бы отчислена через три дня с формулировкой «угроза моральному духу академии».       Он сделал шаг ближе, опершись спиной о дверь. Теперь их разделяло всего ничего — пара вдохов, пара слов.       — Так вот, — проговорил он мягче, — я тебя, кажется, раскусил.       — Правда? И что там внутри? — Эффи не отводила взгляда. В её голосе — лёгкая усмешка, но глаза были внимательные. И холодные. Почти мраморные.       — Внутри? Капкан. Но тот, что щёлкает не сразу. Сначала заманивает.       Она чуть склонила голову, затушила сигарету об унитазную крышку.       — А ты, выходит, уже засунул лапу?       — Я на стадии соблазнённого хомяка. И всё равно не жалею.       Она усмехнулась, поднялась и, подойдя к нему вплотную, взяла его сигарету обратно.       — Осторожней, американец. Здесь всё-таки Англия. У нас не любят, когда всё слишком быстро.       — Хорошо. Тогда дай мне хотя бы шанс быть «слишком медленным».       Он смотрел на неё, изучающе, даже немного дерзко. И вдруг — не пошло, не навязчиво — добавил:       — Тебе идёт дым. Как будто ты сама из него. Такая же неуловимая.       Эффи чуть прищурилась, затягиваясь — медленно, лениво. Как кошка, которой приятно, что её гладят — но в любой момент может укусить.       — В следующий раз просто скажи, что я загадочная. Будет быстрее, — тихо усмехнулась она и выдохнула дым в сторону.       Он не отступил. Просто стоял рядом, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. И слишком тихо произнёс:       — Ты правда думаешь, что будет следующий раз?       Она смотрела прямо перед собой, как будто в эту тонкую, мерцающую пелену дыма.       — Ты правда думаешь, что не будет?       Молчание повисло между ними. Неприятное? Нет. Скорее тягучее, как сироп или морская соль на коже после полуденного солнца. Оба знали — шаг влево, шаг вправо, и всё могло бы выйти из-под контроля.       Но никто не пошёл. Никто не дернулся.       — Забавно, — пробормотал он, отступая на полшага, — ты так чётко умеешь ставить черту. Почти невидимую. Но невозможно не почувствовать.       Эффи на секунду отвела взгляд, будто действительно проверяя, заметна ли эта черта на полу. Потом, не глядя на него, произнесла:       — Лучше черта, чем ловушка.       — Это ты про меня? — с усмешкой уточнил он.       — Это я про себя, — спокойно ответила она.       Он замолчал. Было что-то в её тоне — не колкость, не равнодушие, а… усталость. Как будто кто-то вбил в неё эту осторожность слишком рано, слишком глубоко.       — Я не собирался… — начал он, но она уже тушила сигарету о край раковины.       — Я знаю. Именно поэтому ты ещё здесь.       Эффи встала, поправляя мантию, будто примеряя на себя броню обратно. Взгляд у неё снова стал ясным, чётким. Почти официальным.       — Давай, иди. А то ещё решишь, что я тебя обидела, — усмехнулась она, но улыбка не доходила до глаз.       — Не обидела, — честно сказал Энтони, — Но ты и правда странная.       — Поверь, это ещё мягко сказано.       Он задержался в дверях на полсекунды дольше, чем нужно, но в конце концов кивнул, с какой-то новой серьёзностью в лице, и вышел.       Как только дверь мягко захлопнулась, Эффи выдохнула — не дым, просто воздух, будто сдавленный внутри.       И только тогда позволила себе опереться о стенку кабинки, прикрыть глаза, и впервые за долгое время — почувствовать, как это тяжело, всё время быть на шаг впереди.       Стук колёс под вагоном стал резче — поезд замедлялся, пробираясь сквозь плотный, словно пропитанный осенним дождём туман. Коридоры наполнились шорохом, гулом голосов, скрипом дверей и поспешным топотом — кто-то уже переодевался в мантии, кто-то искал свою жабу, а кто-то доедал последние леденцы из лавки на тележке. Эффи вернулась в купе последней. Лёгкий запах табака ещё тянулся за ней, вплетаясь в аромат конфет и волшебных фейерверков Фреда. В купе уже было людно — Мона вернулась к подругам, Алисия спорила с Ли о какой-то статье в «Пророке», а Джордж и Фред, сидя по разные стороны от окна, молчали. Один — уставившись в стекло. Второй — притворяясь, что не замечает Анджелину, которая с остекленевшим выражением смотрела в проход.       Джордж бросил взгляд на Эффи, как только та проскользнула на своё место.       — Всё нормально? — негромко спросил он, не отрываясь от её лица.       Она сделала паузу, будто сверяла ответ с внутренним самочувствием, а потом кивнула:       — Нормально. Пока никто не умер — уже хорошо.       Джордж усмехнулся, коротко, почти одними глазами. И всё.       Из динамика у входа в вагон зазвучал голос машиниста: «Через пять минут прибываем в Хогсмид. Всем ученикам подготовиться к выходу.»       — Ну что, детки, снова в бой, — протянул Фред, вставая. Его голос прозвучал бодро, но с едва заметной хрипотцой, — Надеюсь, в этом году наш бедный замок обойдётся без троллей, оборотней и василисков. Хотя... было бы скучно.       — Как будто мы когда-то знали скуку, — буркнула Эффи, натягивая мантию поверх своей футболки.       В тамбуре уже начиналась толкотня. Кто-то поскользнулся на совином помёте, кто-то прокричал: «Ты опять потерял свою палочку, Кевин?!» — и в ответ раздался нервный хохот.       Лестница скрипнула под ногами. Свежий ночной воздух ударил в лицо — Хогсмид, погружённый в темноту, сиял только масляными фонарями и яркими окнами запряжённых карет. Где-то вдали за озером вспыхнул силуэт Хогвартса — как всегда величественного и немного пугающего.       — Добро пожаловать домой, — пробормотала Эффи себе под нос.       — Какой «дом»? Это пыточная с расписанием, — хмыкнул Ли Джордан, запрыгивая в карету.       Кареты тронулись, лязгнули цепями. В темноте, между смешками и предвкушением, чувствовалось напряжение. Как будто в этом году что-то будет. Что-то большое. Но никто пока не знал — что именно.       Тяжёлые двери распахнулись, и поток учеников хлынул в Большой зал — привычный, но каждый раз всё равно немного волшебный. Потолок был усыпан звёздами — зачарованное небо над головой казалось особенно чёрным сегодня, как глянцевая тушь, прорезанная тонкими серебристыми прожилками.       Сотни свечей плавали в воздухе, а за преподавательским столом уже сидели учителя — в мантиях, сдержанно-торжественные. Снейп, с привычной кислой миной, осматривал зал, будто ждал увидеть кого-то недостойного. Хагрид махнул кому-то рукой. Флитвик болтал с мадам Спраут. В центре — как всегда, профессор Дамблдор, в роскошной, как витраж, мантии, с лёгкой, почти мечтательной улыбкой.       Гриффиндорцы расселись за своим столом — все немного взволнованные, возбуждённые, с перемешанными эмоциями первых дней. Первокурсников привели следом — малыши с испуганными глазами переминались с ноги на ногу. Эффи не могла не улыбнуться, глядя на них. Как будто это было не с ней, не пятнадцать жизней назад — тот момент, когда её имя впервые прозвучало под куполом Зала, и шляпа чуть не закричала «Слизерин!», а потом, словно передумав, отправила её в Гриффиндор. По недосмотру, наверное.       — Ты всё ещё улыбаешься, когда нервничаешь? — Джордж склонился к ней чуть ближе.       — Это не улыбка, — пробормотала она, — это защитное заклинание.       Он хмыкнул. Рядом Фред старательно избегал взгляда Анджелины. Та делала вид, что изучает потолок.       Когда последнего первокурсника определили в Пуффендуй, Дамблдор поднялся. В зале воцарилась тишина.       — Добро пожаловать, — его голос, как всегда, заполнил собой всё пространство, — Домой. В ваш второй, а для кого-то — и первый дом. Надеюсь, этот год будет для всех вас насыщенным, интересным и… неожиданным.       Он на мгновение замолчал. Кто-то зашептался.       — Я не собираюсь долго утомлять вас речами, тем более что, как вы видите… — Дамблдор указал на стол с пустыми тарелками, и в зале прокатился одобрительный смешок, — ...еда ждёт. Но всё же, прежде чем мы начнём пир, у меня есть одно важное сообщение. В этом году нашему любимому Хогвартсу предстоит стать ареной события, которое не случалось более ста лет…       Фред приподнял брови. Эффи напряглась, почувствовав, как Джордж чуть подался вперёд.       — В этом году, — продолжил Дамблдор, — Хогвартс станет принимающей стороной Турнира Трёх Волшебников.       Зал взорвался — совсем не так, как от ужина. Это был восторг, удивление, страх, радость, тысячи эмоций в одном шумном вихре.       — Турнир, — продолжил Дамблдор, повысив голос, — это древнее и славное состязание между тремя крупнейшими школами магии Европы: Хогвартсом, Шармбатоном и Дурмстрангом. Он создан для того, чтобы укрепить дружбу, взаимопонимание… и, разумеется, выяснить, кто же всё-таки лучший.       Некоторые ученики захихикали, но Дамблдор даже не улыбнулся.       — Однако, — его голос стал серьёзнее, — мы не должны забывать, что это испытание — не для слабонервных. Речь идёт об опасных, сложных и требующих предельной концентрации заданиях. Поэтому в этом году, в целях безопасности, было принято важное решение: участие разрешено только ученикам, достигшим семнадцати лет.       — Вот дерьмо, — вырвалось у кого-то из-за гриффиндорского стола. Вероятно, у Фреда. Или Джорджа. Или одновременно у обоих.       — Подробности отбора и условий участия будут объявлены после прибытия делегаций из других школ, — завершил Дамблдор, — А теперь — ужин.       Еда появилась с привычным торжественным грохотом, но за столами стояла не обычная праздничная атмосфера — всё было немного иначе. Люди гудели, шептались, строили догадки.       — Это просто оскорбление, — прошипел Фред, наваливая себе гору картофеля с подливкой, — Семнадцать лет? Да я в пятнадцать заколдовал трёх слизеринцев так, что у них хрюканье было боевым кличем.       — И я. Мы, — поправил его Джордж, — И, между прочим, нам шестнадцать. Это вообще почти семнадцать.       — Вообще-то, это не «семнадцать», — вставила Алисия, не отрываясь от пирога.       — Спасибо за арифметику, Алисия, — буркнул Фред.       — Да не переживай ты, — сказал Джордж, обращаясь уже к брату, — Мы найдём способ. Мы всегда находим.       — Какой «способ»? — Эффи прищурилась, подняв бровь, — Что вы там опять задумали?       — У нас ещё неделя-другая, пока прибудут эти французские феи и дурмстранговские головорезы, — отмахнулся Джордж, — За это время можно многое придумать. Или достать поддельную справку о возрасте. Или...       — Или сварить зелье старения, — подал голос Ли Джордан, и братья синхронно повернулись к нему.       — Джордан, ты гений, — сказал Фред, хлопнув его по плечу, — Просто волшебник.       — Мама будет в восторге, когда узнает, что вы решили старить себя зельями ради смертельно опасного турнира, — съязвила Анджелина, не глядя на Фреда.       — А вот ты, кстати, могла бы податься. Ты же старше нас, Джонсон? — Фред чуть наклонился вперёд, но та не дала ему ни взгляда, ни ответа.       — Только если ты пообещаешь не быть моим талисманом, — бросила она спустя секунду.       — О, это больно, — Джордж схватился за грудь.       — Я записываю, — кивнул Ли, сделав вид, что пишет в воздухе, — «Фред Уизли, отвержен публично. Съел тыквенный пирог одиночества».       Все расхохотались, кроме Фреда — тот просто усмехнулся, но не так ярко, как обычно.       — Я не просто подам заявку, — вдруг сказал он тише, с неожиданной уверенностью, — Я выиграю этот грёбаный Турнир.       Джордж замер на мгновение, посмотрел на брата.       — Тогда тебе придётся сделать это вместе со мной. Потому что я выиграю с тобой.       Эффи кивнула, невольно улыбнувшись. Ей показалось — нет, она точно знала, — что эти двое действительно на всё пойдут, чтобы оказаться в центре этой истории.       В Гриффиндорской башне царила привычная кутерьма: кто-то дурачился с картами, кто-то жарко спорил о том, будет ли отбор по Турниру жульничеством или, наоборот, шансом для «неизвестных героев». Близнецы Уизли галдели особенно громко, с энтузиазмом обсуждая зелья старения и поддельные документы. Эффи устроилась у окна в углу, где было прохладно. Ветер с улицы шевелил её волосы, тянулся к щеке, будто пытался что-то сказать. Шум позади глох — за окном было темно, только отблеск фонарей на мокром камне.       — Ты всё ещё думаешь, что я вляпаюсь в какую-нибудь авантюру и сгорю дотла? — негромко сказал Джордж, появляясь рядом.       Он прислонился к косяку окна, глядя куда-то вверх, в ночное небо — чёрное, глухое, беззвёздное.       — Нет, — ответила она после короткой паузы, — Думаю, ты выиграешь. А потом всё равно вляпаешься. Потому что ты — Уизли.       Он усмехнулся — краем губ, едва заметно.       — Ну да. Кто ещё вляпается с такой грацией?       Она тоже чуть улыбнулась, но не повернулась к нему. Просто знала — он смотрит. Просто чувствовала — стоит сказать хоть что-то больше обычного, и это «что-то» нарушит их хрупкий баланс.       Джордж толкнул её плечом — легко, будто случайно, но это был жест — о ней. О них. О том, как он всегда рядом.       — У нас хорошая команда, — сказал он после короткой тишины, — Этот год будет интересным. Чую. Не зря нас всех снова свела судьба… в одном поезде, в одной башне, под одной странной луной.       — Хочется надеяться, что не зря, — ответила она, всё ещё не глядя на него.       Молчание вернулось — спокойное, ненавязчивое. Те самые секунды, когда говорить ничего не нужно, потому что и так ясно.       — Если что — я рядом, — сказал Джордж негромко.       Эффи кивнула.       — Я знаю.       И лишь когда он ушёл обратно в шумную гостиную, она позволила себе выдохнуть — чуть медленнее, чем нужно. В груди осталась его фраза, как осенняя примета: не громкая, но упрямая.       Она коснулась пальцами стекла и прошептала почти беззвучно:       — Только бы никто не сгорел по-настоящему.       А за окном начиналась осень. И вместе с ней — что-то новое.