Не для печати

      Эффи сжимала края раковины, как будто от этого зависела её жизнь. Её отражение в зеркале плыло, лицо было бледным, с потемневшими от недосыпа глазами и тонкой каплей пота, стекающей по виску. Тело содрогалось — приступ уходил волнами, от горла к животу и обратно, поднимая всё, что было внутри, тёмной, почти маслянистой жижей. Что-то — что-то чужое — словно пыталось выбраться наружу.       Она задыхалась, плевалась кровью, слизью и чем-то ещё, чему не находилось названия ни в одном маггловском, ни в волшебном справочнике. Не в этот раз, говорила она себе. Не в этот раз. Всё будет нормально. Всё всегда проходит. Пройдёт и сейчас.       Эффи трясущейся рукой включила кран, прополоскала рот, потом — лицо, холодной водой, от которой на коже проступили мурашки. Подняла голову. Зеркало вновь выдало её: чужую, усталую, слишком взрослую для своих шестнадцати. Мгновение — и в глазах промелькнула злость. Не на себя. На болезнь. На проклятую несправедливость. На всё это гниющее дерьмо внутри, которое вылезает, когда ей кажется, что всё начинает налаживаться.       Стук в дверь заставил её вздрогнуть.       — Тонкс! — раздражённо окликнула Алисия, — У нас, вообще-то, ещё три человека, которые хотят умыться! Ну ты сдохла там, или как?       — Уже выхожу, — сипло ответила Эффи, торопливо смывая последние следы.       Старалась не смотреть в унитаз. Всё равно уже не развидеть.       Она надела короткие шорты и майку, не особо заботясь о внешнем виде. Волосы остались растрёпанными, на щеках — всё ещё лёгкий оттенок серо-зеленого. Но ей было плевать. Хотелось только уйти. Дышать. Притвориться, что тело — это просто сосуд, который можно игнорировать, если долго и упрямо смотреть вперёд.       На выходе из комнаты снова столкнулась с Алисией. Та смерила её злым взглядом, но, заметив выражение лица Эффи, промолчала. Иногда даже она умела держать язык за зубами.       Эффи вышла в коридор, спустилась вниз, шаг за шагом, чувствуя, как тяжесть в груди медленно оседает — не уходит, но замирает. Над Хогвартсом стояло удивительно тёплое субботнее утро. Осень ещё не вступила в свои права, и воздух пах травой, прогретым камнем, и чем-то, что почти можно было назвать свободой.       Она вставила наушники — старенькие, с перекрученными проводами. Мгновением позже в ушах заиграла маггловская музыка, глухо, будто сквозь воду, но всё равно родная. Подарок отца. Как и плеер, как и вся эта жизнь на границе двух миров, где магия соседствует с проводами, а варево зельеварения — с болеутоляющим из маггловской аптеки.       Музыка — это всегда был её способ выключиться. Уйти с головой туда, где не было ни боли, ни болезни, ни жалости.       Шагая вдоль стены, Эффи прикрыла глаза. Ветер тёплый. Воздух терпкий. Мир не знал о ней ничего. И в этом было что-то прекрасное.       Она не шла — скользила, как привидение в кедах, с руками в карманах и взглядом, застывшим где-то между «не хочу» и «уже всё равно». Её шаги были лёгкими, почти невесомыми — не потому, что ей было хорошо, а потому, что иначе она бы упала. А падать было нельзя. Не сейчас. Не на глазах у этих маленьких львят, пробегающих мимо с метлами на плече и красными от тренировки щеками.       Она поднялась на трибуну и села в самый верхний ряд, втиснувшись между деревянными перилами и сырой скамьёй. Здесь было пусто, тихо, по-настоящему по-осеннему. Ни криков, ни кашля, ни шагов — только хруст травы внизу и свист мётел в небе.       На поле резвились гриффиндорцы — старшие мальчишки, уже без мантий, в одних свитерах или, чего уж там, голые по пояс. Кто-то — кажется, это был Фред — заржал в голос, ныряя вниз с такой скоростью, что Эффи инстинктивно напряглась. Кто-то ещё — может, Ли — догнал его и врезался в бок, отчего оба завертелись в воздухе, словно ураган из рук и смеха. Ближе к центру кто-то в очередной раз запулил квоффл — мяч с глухим стуком угодил в кольцо.       Она наблюдала. Не моргая. Словно сцена разворачивалась за стеклом, и в ней нельзя было участвовать. Только смотреть. Только впитывать.       Они были красивые. Все до одного. Смеющиеся, сильные, светящиеся изнутри каким-то абсурдным, несправедливым здоровьем. Даже с этой дистанции было видно, как блестит пот на загорелой коже, как перекатываются мышцы под светлыми волосами, как вздымается грудь после виража. Их смех был живым. Громким. Непринуждённым. Они не знали, как это — просыпаться с дрожащими руками и глотать воздух, боясь задохнуться. Они не знали, каково это — быть сосудом, который каждый день трещит по швам, но ещё держится. Пока держится.       И всё же… она чувствовала.       Что-то в животе, горячее и запретное. Что-то, чему она не могла позволить расти. Не сейчас. Не с этими телами, блистающими под солнцем. Не с этими голосами, громкими, как щелчок плети. Не с этими глазами — карими, зелёными, серыми — которые могли бы заметить её, если бы она осталась подольше. Но она не останется.       Она прижалась лбом к холодному перилу. Сделала глубокий вдох.       И закрыла глаза.       — Блядь, — вслух выдохнула Эффи, вздрогнув, когда чья-то рука коснулась её плеча.       Она выдернула наушник и обернулась — рядом стояла Анджелина, уже усаживаясь на скамью.       — Ты вообще ненормальная? — проворчала Эффи, поправляя майку, — Я чуть сердце не выронила.       — А ты чего тут одна на самом солнцепёке сидишь, вся как зомби, да ещё и в наушниках? — усмехнулась Анджелина, оглядывая поле.       — Утренний сеанс экзорцизма, — пробормотала Эффи, снова глядя вниз, — А ты почему не с командой? Я видела Кэти, Алисия там орёт, будто ей платят за децибелы.       Внизу как раз раздавался визгливый смех Алисии — её щебет был хорошо слышен даже отсюда. Кто-то из парней подкинул мяч, она визгнула и вцепилась тому в плечо, как будто утонула бы без этой поддержки.       — Угу. Там слишком... шумно, — уклончиво бросила Анджелина и сделала вид, что её жутко заинтересовал полёт Джорджа.       Наступила пауза. Ветер теребил волосы, и где-то скрипели плохо прикрученные щиты. Казалось, что сейчас просто обычный ленивый выходной, и никакие драмы не приползут в эту тишину. Но они, конечно же, приползли.       — Меня назначили капитаном, — вдруг сказала Анджелина.       Эффи обернулась к ней, удивлённо моргнула.       — О, серьёзно? Поздравляю, Энджи. Это прям... Ну, ты заслужила.       — Спасибо, — коротко кивнула та. Пальцы теребили браслет на запястье, а взгляд метался.       Потом, почти без паузы, резко, будто выстрелив:       — Я хочу порвать с Фредом.       Эффи моргнула. Не сразу поняла. Сердце сделало два лишних удара, прежде чем она успела среагировать.       — Эээ... Что?       — Всё. Надоело. Я не запасной вариант. Не статистка в его комедии. Я хочу чего-то другого. Человека, которому я — в приоритете, а не после близнеца, бизнеса, метлы и стаи девчонок, которые вечно вьются вокруг него.       — Чёрт, — Эффи почесала висок, — Ты уверена?       — Уверена, — в голосе Анджелины прорезался металл, — Знаешь, я всегда думала, что надо быть терпимой. Типа, «ну, это же Фред». Но почему я должна мириться с тем, что он всегда где-то, с кем-то, весь из себя недоступный клоун?       Она снова замолчала. Эффи смотрела на поле, но ничего не видела. Просто сидела рядом.       — Ты ведь как никто должна меня понять, — прошептала Анджелина, — Ты же тоже через это проходила.       Эффи усмехнулась, криво.       — Да. Но это не то же самое. Фред хотя бы имеет честность не лезть в трусы к другим девчонкам.       Обе замолчали. На поле кто-то снова упал, Ли заорал: «ДА Я В ПОРЯДКЕ!». Скамьи слегка вибрировали от шума.       Анджелина вдруг прыснула в кулак. Эффи закатила глаза.       — Не смейся.       — Прости, но ты так это сказала…       — Я серьёзно. Ты — не запасной вариант, Энджи. Никогда не была.       Анджелина кивнула. Ветер подхватил её волосы, и Эффи показалось, что в её лице появилась лёгкость. Как будто решение уже было принято — и теперь только осталась тишина после.       Джонсон больше ничего не сказала — просто сидела рядом, вытянув вперёд ноги и лениво покачивая кроссовкой. Они обе молчали. С трибун было видно, как Кэти Белл изящно уворачивается от мяча, а Фред хохочет, подталкивая кого-то плечом.       Эффи смотрела, но не видела. Солнце щекотало плечо, где ткань майки съехала немного в сторону. Она даже не заметила, как пальцы легли на древесину скамьи, белеющие от напряжения.       Всё это было слишком знакомо — этот смех, этот холодный ком под рёбрами, эта невозможность что-либо сказать вслух. Слишком знакомо, потому что это уже было.       Декабрь 1993 года. Пятый курс. Перед Рождеством.       Эффи сидела на крышке унитаза в крайней кабинке туалета на пятом этаже. Руки пахли табаком. От пальцев тянуло приторной жёлтой сигаретой, которую она скурила наполовину, а затем задавила в трещине кафельной плитки.       Голова кружилась. Возможно, из-за дыма. Возможно, потому что опять закололо в боку. Последнее время такие приступы случались чаще — колющие, хлюпающие внутри ощущения, будто что-то сорвалось с места и теперь ползёт под рёбрами. Она не говорила об этом. Даже себе.       Дверь распахнулась со скрипом, и в туалет влетели трое старшекурсниц — громкие, с бестолковым смехом, с запахом сладких духов и жевательной резинки.       — …и вот он говорит мне, типа, «можно я тебя провожу», — пропела одна, хлопнув дверью кабинки рядом.       — Ага, — вторая прыснула, — Ты уверена, что он вообще говорил? Или только стонал?       — Бляяять, Крисси! — визгнула третья, — Что за мерзость с утра!       Их заливистый смех прокатился, отражаясь от кафеля. Эффи затаила дыхание, прижав ладонь к губам. В горле першило. Она чувствовала себя какой-то... липкой. Грязной. Не своей.       — Нет, вы ржите-ржите, а я серьёзно, — это снова первая, — Вчера он был у меня. Типа «по учебе».       Пауза. Громкий хруст. Кто-то вскрыл упаковку жвачки.       — А потом, угадайте что?       — Он остался на ночь? — издевательски.       — Нет, — театральная пауза, — Он остался во мне.       Гулкий хохот.       Эффи не дышала. Просто сидела в темноте своей кабинки, уставившись в выцарапанное на стенке слово «dickhead». Мир сузился до одного имени, что зазвенело в голове: Оливер.       — Ты гонишь, он же с этой, ну, с маленькой, с Тонкс? — спросила кто-то.       — Только начал. Это вообще ничего не значит. Он сказал, она такая типа особенная, но пока не готова... ну ты понимаешь, — фальшиво-томный голос, слащавый, — Но зато я — очень даже.       Смех. Шаги. Хлопок двери. Тишина.       Эффи всё ещё сидела. Тело обмякло, как будто внутри кто-то срезал все связки. Она не плакала. Даже не злилась. Просто чувствовала, как что-то отползает куда-то глубоко.       — Это неправда, — шептала она, почти беззвучно, — Он бы не... Это неправда.       Голос звучал чужим. Как будто принадлежал кому-то другому. Как будто она репетировала оправдание.       Она вышла из кабинки только когда убедилась, что никого нет. Долго смотрела на себя в зеркало. Потом сполоснула лицо. Потом вышла.       И не сказала Оливеру ни слова.       Она очнулась от воспоминаний только тогда, когда чья-то метла на поле взлетела слишком резко и взбурлила воздух. Тонкс подняла глаза — на миг ослеплённая — и в этой резкой вспышке движения, света и жаркого воздуха увидела что-то знакомое. Золотистую тень в воздухе, похожую на гирлянды, висящие над камином…       И вдруг снова оказалась не на трибуне. А в гостиной Гриффиндора.       Март 1994 года. Шестнадцатый День Рождения Эффи Тонкс.       Гостиная Гриффиндора в тот вечер выглядела так, будто в ней действительно кто-то запустил гигантскую хлопушку, и она не просто разорвалась, а продолжала взрываться снова и снова, рассыпая по воздуху разноцветные искры света, смеха и беспорядка. Гирлянды переливались золотыми и алыми всполохами, напитки лились рекой, и среди кружек со сливочным пивом то и дело мелькали бутылки с чем-то куда более крепким, а общий шум стоял такой, что казалось, будто стены сами слегка вибрируют от этого нескончаемого гомона, в котором сливались музыка, крики и хохот.       И именно в центре этого хаоса, словно темное пятно на яркой ткани, сидела Эффи. Она устроилась на диване у камина, неподвижная, с прямой спиной и взглядом, устремлённым куда-то в пространство перед собой, и в её лице не было ни намёка на веселье, только усталость и раздражение, которые она уже даже не пыталась скрыть. Это был её вечер, её праздник, но почему-то всё происходящее вокруг казалось ей чужим, лишним и почти невыносимым.       Оливер подошёл сзади так тихо, что она не сразу его заметила, и, наклонившись, обнял её за плечи, уткнувшись носом в шею, словно пытаясь этим простым жестом вернуть её в происходящее, но Эффи даже не вздрогнула. Она осталась сидеть так же неподвижно, как будто его прикосновение не имело к ней никакого отношения.       Он, не отпуская её, облокотился через спинку дивана, пытаясь поймать её взгляд, заглянуть ей в лицо, но она упрямо смотрела вперёд, будто там было что-то куда более важное, чем он.       — Ну брось, Эфф, — протянул он с лёгкой усмешкой, в которой сквозило привычное самодовольство, — я же устроил всё это для тебя.       Где-то неподалёку в этот момент раздался особенно громкий взрыв смеха, словно подтверждение его слов, но Эффи даже не повернула головы.       — Ты устроил это для себя, — сказала она, и голос её был ровным, но в этих словах было столько холодного яда, что он ощутимо повис в воздухе между ними.       Оливер на секунду замер, затем опустил руки и почти сполз на спинку дивана, словно его внезапно лишили опоры, и в его лице мелькнуло недоумение. Не злость, не обида, а именно непонимание, потому что в последнее время она злилась на него всё чаще, и он искренне не понимал, за что.       Эффи медленно повернула к нему голову, и её взгляд, острый и прямой, наконец встретился с его.       — Тебе не надоело постоянно быть в центре внимания? — спросила она, и в этом вопросе не было ни лёгкости, ни шутки.       Оливер сразу же оживился, будто сама возможность конфликта только подстегнула его, и, не раздумывая, перелетел через спинку дивана, приземлившись рядом с ней слишком близко, почти вторгаясь в её личное пространство. Он протянул руку, коснулся её подбородка, пытаясь развернуть к себе, подтянуть для поцелуя, но Эффи резко мотнула головой, вырываясь из этого движения.       — Я серьёзно, Оливер, — сказала она уже устало, но от этого не менее жёстко, — Сегодня мой день. И скажи мне честно, сколько времени ты провёл со мной, а сколько красуясь перед своими дружками?       Она кивнула в сторону другой части гостиной, где, развалившись с полной уверенностью в своей неотразимости, сидели его друзья. Среди них был Арти Митчелл, ещё пара его однокурсников и, конечно же, Крис Нотт, высокий, красивый, с тем самым выражением лица, которое будто кричало о собственной значимости и при этом умудрялось раздражать уже одним своим существованием.       Оливер обернулся, мельком глянув в ту сторону, а затем снова перевёл взгляд на Эффи, и уголки его губ медленно поползли вверх.       — Ты что же, ревнуешь меня к друзьям? — спросил он с той самой улыбкой, которая обычно обезоруживала всех вокруг, но сейчас лишь ещё больше раздражала её.       — Не к друзьям, Оливер, — ответила она, и в её голосе прозвучала обида, которую она, кажется, сама не хотела признавать.       Он улыбнулся шире. В этом было что-то почти хищное, не в плохом смысле, а в том, как сильно его заводила эта её гордость, эта упрямая, колючая независимость, с которой она смотрела на него, не уступая, не прогибаясь, и в её взгляде действительно было что-то от хищницы, которая не станет терпеть лишнего ни от кого.       И, возможно, именно поэтому он не стал больше спрашивать.       Он просто подался вперёд и поцеловал её — резко, уверенно, без всякого разрешения, как привык делать, когда считал, что слова только мешают. Сначала Эффи напряглась, словно собираясь оттолкнуть его, но это сопротивление продлилось недолго. В его поцелуях всегда была какая-то безумная, захватывающая энергия, которая сбивала её с толку, заставляла забывать, за что она только что злилась, и через несколько секунд она всё-таки обмякла, позволяя ему вести, позволяя себе утонуть в этом ощущении.       Он отстранился только на мгновение, чтобы поймать её взгляд, в котором всё ещё мелькали остатки недовольства, но уже не такие острые, и, улыбнувшись, почти шёпотом сказал:       — Ладно, хорошо. Сейчас я буду весь твой.       И в его голосе было то самое обещание, которое звучало достаточно искренне, чтобы на секунду заставить её поверить, и недостаточно, чтобы полностью развеять сомнения. Оливер потянул её наверх, в свою спальню. Она знала, куда они идут. Это был не первый раз. Были другие ночи, наполненные торопливыми поцелуями в чуланах, в его комнате, в заброшенных раздевалках и под трибунами. Но сейчас… было иначе. Не спешно. Не по привычке. Что-то в нём, в том, как он сжал её ладонь, как молчал, было другим. Настроенным на что-то важное.       Он завёл её в спальню, в тёплый полумрак. Закрыл дверь, и в ту же секунду прижал к ней спиной, вжимая в дерево, глядя в упор. Дышал ровно, но сдержанно, будто держал в себе зверя на цепи.       — Неделю без тебя, — прошептал, касаясь губами её шеи, — и я чувствовал себя, как будто умираю. Буквально, Эфф. Как будто я ломаюсь изнутри.       Его голос был сдавленным, низким. Она вздрогнула. Это был не просто секс. Это был голод. Он касался её не только руками, но взглядом, голосом, дыханием. Медленно, с жаром.       Он стянул с неё верх, поцеловал обнажённую ключицу, потом грудь — мягко, почти нежно — и вдруг резко прижал её запястья к двери, взгляд вспыхнул.       — Ляг, — сказал он. Не приказывал. Просил. Но с такой силой, что её дыхание сбилось.       Она подчинилась, медленно, не отводя глаз. Он смотрел, как она раздевается — не спеша, не вырываясь. Принимая это напряжение. Вуд снял с себя рубашку, штаны, не отрывая взгляда. Как будто каждое движение должно было быть запечатлено в её памяти.       Он опустился на колени, провёл губами по внутренней стороне бедра — неторопливо, с намерением. Эффи сжала пальцы в простынях. Он знал, где её тронуть, где дразнить, где обжечь дыханием. Это был не поцелуй. Это было вторжение — тёплое, сладкое, обжигающее. Он заставил её стонать, задыхаться, извиваться, прежде чем поднялся над ней.       — Ты знаешь, как ты на меня действуешь? — хрипло выдохнул он, — Как будто я одержим. Ты входишь в голову, под кожу. Я хочу тебя весь день. Всю ночь. Даже когда я уставший. Даже когда злой. Всегда.       Он вошёл в неё резко, до конца, заставив её выгнуться от напряжения. Его руки сжали её бёдра, как тиски, а дыхание сорвалось в ухо:       — Ты моя. Поняла?       Она не ответила — только обвила его ногами, притянула ближе. Он начал двигаться — ритмично, глубоко, без спешки. Как будто каждый толчок — утверждение. Власть. Контроль. Но и отчаяние. Она чувствовала это — в напряжённых пальцах на её запястьях, в том, как он срывался с ритма, сдерживая себя. Он не просто брал её. Он пытался доказать что-то — себе, ей, их телам.       — Всё это — твоё, — он скользнул рукой по её груди, животу, снова в неё, — Но и ты моя. Не забывай.       Он перевернул её на живот, накрыл собой, не прерываясь. Его ладонь легла на затылок, потом соскользнула по спине. Она прижималась к матрасу, шептала бессмысленные звуки, слова, стонала. Она любила это — его силу, его властность. И то, как он всегда знал, когда остановиться. И когда нет.       Он кончил с рычанием, уткнувшись ей в шею, сжав пальцы на её бедре так, что наверняка останется синяк. И ещё минуту, две, просто лежал на ней, тяжело дыша, пока её тело не перестало дрожать.       — Если бы ты знала… — прошептал он позже, уткнувшись в её волосы, — Иногда я думаю, что ты мне мерещишься. Что ты не настоящая.       Она не ответила. Только легла к нему поближе, позволяя обнять себя — тесно, сильно, будто он боялся, что она исчезнет.       Они лежали рядом, её волосы были разбросаны по его подушке, и он всё гладил её ладонь, словно боялся отпустить.       — Почему ты вообще со мной? — спросила она, тихо, глядя в потолок, — Ты же... Ты мог бы быть с любой.       Оливер повернулся на бок, посмотрел в упор.       — Ты думаешь, я такой мудак?       — Думаю, ты знаешь, что ты красивый, — ухмыльнулась Эффи, — И уверенный. И капитан команды. И… В общем, ты мог бы быть с девочками попроще.       — А ты не простая?       Она только фыркнула. Он поцеловал её лоб.       — Я тебя помню с лета, Эффи, — его голос был совсем другой — будто трезвый, сосредоточенный, — На вечеринке в моем доме. Дерзкая, красивая. Я тебя сразу заметил.       Её сердце сжалось от этой фразы. Вроде бы приятно, а почему-то мутит.       Оливер поднялся с постели, бросил через плечо, что идёт в душ, и, не оборачиваясь, добавил, чтобы она спускалась вниз — праздник, мол, только разгорается, и грех пропускать самое интересное, — после чего за дверью ванной почти сразу зашумела вода, отрезая его от остального мира так же резко, как если бы он просто исчез.       Эффи осталась одна. Она не сразу встала — ещё какое-то время сидела на краю кровати, опустив руки на колени и глядя в одну точку, слушая, как за стеной ровно и настойчиво льётся вода, и в этом звуке было что-то странно успокаивающее, будто он отгораживал её от всего остального, от шума, от людей, от необходимости снова надевать на себя улыбку.       Спускаться вниз ей не хотелось. Совсем.       Да, там были её подруги, да, где-то среди этого гомона наверняка крутились близнецы, с которыми она в последнее время почти не пересекалась, и от одной этой мысли внутри что-то неприятно кольнуло. Но вместе с этим там были и другие, те, кого ей видеть не хотелось вовсе.       Крис Нотт. Один его взгляд заставлял чувствовать себя так, будто тебя рассматривают не как человека, а как объект, тщательно изучаемый со всех сторон. И Клэр. Эта её манера — вроде бы невзначай коснуться Оливера, провести пальцами по его волосам, задержаться рядом чуть дольше, чем нужно, — всё это было слишком нарочито, слишком демонстративно, чтобы быть случайным.       Эффи устало провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него всё это раздражение, всё это ощущение чужого присутствия в своей жизни, и всё-таки встала, натянула джинсы и направилась вниз.       В гостиной, казалось, стало ещё люднее, чем раньше. Музыка стала громче, смех резче, и на мгновение ей даже показалось, что если всё это продолжится ещё немного, сюда действительно явится сам Дамблдор, просто потому что невозможно не заметить такой уровень шума, как бы тщательно Оливер с друзьями ни пытались его скрыть.       Она машинально скользнула взглядом по комнате и почти сразу нашла ту самую компанию и среди них, как и следовало ожидать, выделялись девочки из группы поддержки во главе с Клэр. Мари, ещё одна однокурсница Оливера, тоже была там. И, как только их взгляды встретились, она улыбнулась, тепло, без всякой фальши, и помахала Эффи, словно пытаясь этим жестом сказать: «Я тебя вижу», и это было, пожалуй, единственное, что на секунду смягчило напряжение внутри.       Но этого оказалось достаточно, чтобы Клэр тоже заметила её. Она медленно повернула голову, поймала взгляд Эффи и улыбнулась той самой улыбкой, в которой не было ни капли дружелюбия, только тонкая, почти лениво скрытая насмешка, после чего так же неторопливо отделилась от компании и направилась в сторону спален, словно у неё вдруг появилось срочное дело. Эффи проводила её взглядом. И сама не поняла почему, но внутри неприятно кольнуло. Не мыслью, не догадкой, а каким-то смутным, липким предчувствием, которое не имело формы, но уже успело зацепиться.       — С днём рождения, — раздалось рядом.       Она вздрогнула. Резко обернулась. Перед ней стоял Крис, как будто появился из ниоткуда, и на его лице уже расползалась та самая улыбка, которая, казалось, всегда безотказно работала на других, располагая к себе, но на неё действовала совсем иначе, вызывая лишь внутреннее напряжение, которое мгновенно сжалось где-то под рёбрами.       — Я тебя напугал? — он слегка склонил голову, изображая искреннее сочувствие, — Прости, не хотел.       — Всё в порядке, — быстро ответила Эффи, выравнивая голос и заставляя лицо оставаться спокойным, — Спасибо.       Он продолжал смотреть на неё. Слишком внимательно. И слишком долго.       И чем дольше он это делал, тем сильнее внутри у неё сжималось что-то неприятное, почти инстинктивное, потому что этот взгляд был не просто оценивающим. В нём было что-то другое, более грубое, более откровенное, и в этом не было той энергии, которая была у Оливера. Здесь не было ни игры, ни страсти, только холодный, почти ленивый интерес.       — Надо же, — протянул он, слегка улыбаясь, — Оливер устроил для тебя такую вечеринку. И ведь так заботится о тебе… — он сделал паузу, чуть наклонившись ближе, — только вот где он сейчас? Как он мог оставить такую… малышку без присмотра?       Узел внутри неё затянулся так резко, что стало трудно вдохнуть.       — Мне не нужно, чтобы меня оберегали, если ты об этом, — ответила она, и голос её стал жёстче, — Я в состоянии сама о себе позаботиться.       Крис тихо рассмеялся, проводя рукой по волосам, словно всё происходящее его искренне веселило.       — Забавно, — протянул он, не сводя с неё взгляда, — А он, кажется, действительно в тебя влюбился.       Эффи нахмурилась.       — В каком это смысле?       Он на мгновение изобразил почти сожаление, даже слегка опустил взгляд, будто то, что он собирался сказать, действительно было ему неприятно, но это было слишком наигранно, чтобы в это можно было поверить.       — О… так ты не знаешь.       Слова повисли в воздухе. И что-то внутри Эффи вдруг резко оборвалось, как будто она уже поняла, ещё до того, как он договорил. Она не ответила. Просто смотрела на него, не двигаясь, как будто боялась спугнуть то, что сейчас должно было стать окончательной правдой.       — Ты хорошая девушка, Эффи, — продолжил он мягче, делая шаг ближе, словно пытаясь сократить дистанцию не только физически, но и эмоционально, — И заслуживаешь знать.       Он сделал ещё один шаг. Слишком близко.       — Я, если честно, сам не в восторге от того, как всё вышло… но так получилось, что именно ты тогда оказалась… удобной.       В сознании резко всплыли образы. Тёплый августовский вечер. Смех. Дом Вуда. Точно такой же шум, музыка, только без этой тяжести внутри.       — Это был спор, Эффи, — сказал он почти лениво, и в этот момент в его голосе окончательно исчезло всякое притворство, — Ты ведь такая… недоступная, важная. Ну мы и решили посмотреть, справится ли он.       Он протянул руку и, не спрашивая разрешения, взял прядь её волос, медленно прокручивая её между пальцами, и в этом жесте было что-то настолько чужое, настолько неприятное, что Эффи даже не сразу осознала, что происходит.       — До Рождества, — добавил он, — А дальше… ну, ты понимаешь.       Слеза уже собиралась в уголке её глаза. Но позволить ей упасть — означало показать свою слабость.       — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, и голос её прозвучал неожиданно ровно.       Крис чуть пожал плечами, словно этот вопрос его даже немного удивил.       — Не знаю, — сказал он с той же лёгкой, почти безразличной улыбкой, — Может, потому что я тоже не прочь попробовать завалить непреступный горизонт.       Он отпустил её волосы и вместо этого взял её за подбородок, заставляя поднять лицо, и в этот момент от его прикосновения её буквально передёрнуло. Не от страха, а от отвращения, такого резкого, что оно мгновенно вывело её из оцепенения. Она резко оттолкнула его руку.       И, не говоря больше ни слова, развернулась и почти бегом направилась обратно к лестнице, чувствуя, как внутри всё рушится, как будто кто-то одним движением выбил почву у неё из-под ног.       Гнев накрыл её резко, почти оглушающе, словно кто-то одним движением выключил разум, оставив только чистое, жгучее чувство, от которого перехватывало дыхание и стучало в висках. Как он мог? Как он вообще посмел так поступить? Как он мог смотреть ей в глаза, говорить все эти слова? И всё это время… всё это время это было ложью.       Мысль об этом не укладывалась, не собиралась в цельную картину, а только билась внутри, раз за разом, всё сильнее, пока она почти на автомате не дошла до двери его спальни и уже собиралась распахнуть её, но остановилась, услышав приглушённые голоса за ней.       — Клэр, какого хрена ты творишь? — голос Оливера звучал резко, раздражённо, но в нём не было той твёрдости, на которую ей хотелось бы надеяться.       — Оливер… — протянула она мягко, почти мурлыкая, — мы делали это столько раз… пусть сегодня просто будет ещё одна такая ночь.       Что-то внутри у Эффи оборвалось окончательно. Она не стала ждать. Дверь распахнулась резко, с таким звуком, что разговор оборвался на полуслове, и картина, которая открылась перед ней, словно выжглась на внутренней стороне век. Оливер — в одних боксерах, всё ещё мокрый после душа, капли воды стекали по его плечам, и Клэр, повисшая у него на шее, будто это было самым естественным положением вещей.       — Эффи… — его голос дрогнул, и в нём на секунду мелькнул настоящий страх, — Эффи, клянусь, это не то, о чём ты думаешь.       Он попытался отстраниться, освободиться из её объятий, и Клэр, наконец отпустив его, отступила на шаг, но в её лице не было ни капли смущения, только лёгкое раздражение и та самая демонстративная невинность, которую она умела надевать как маску.       — Ох, как грубо, — протянула она, чуть склонив голову, — обычно ты не против провести со мной время.       Гнев в Эффи вспыхнул с новой силой. Он был уже не просто острым, он стал плотным, тяжёлым, заполняющим её целиком, направленным сразу на всех. На Оливера, на эту пустую, самоуверенную девчонку, на Криса Нотта с его мерзкой улыбкой… и сильнее всего — на себя. За то, что доверилась.       — Пошла нахуй отсюда, — тихо, сквозь зубы, сказала она, и в этом спокойствии было куда больше угрозы, чем в крике.       Клэр на секунду замерла, явно не ожидая такого ответа, будто сама мысль о том, что ей могут так сказать, была для неё чем-то невозможным.       — Я сказала, СЪЕБАЛАСЬ ОТСЮДА. ЖИВО.       Теперь голос сорвался, стал резким, громким, и этого оказалось достаточно. Клэр дернулась, словно от пощёчины, и, не пытаясь больше сохранять лицо, быстро выскользнула за дверь, хлопнув ею так, что звук отдался в груди.       Они остались вдвоём. Тишина повисла тяжёлая, почти невыносимая.       Слёзы подступили так резко, что Эффи даже не успела их остановить, они просто покатились по щекам, одна за другой, и вместе с ними будто рушилось всё, что ещё держалось внутри.       — Как ты мог… — выдохнула она.       — Эффи, я же говорю, всё не так, как ты думаешь, — он сделал шаг к ней, растерянный, сбитый, — я вышел из душа, а она уже была в комнате, у меня и в мыслях не было…       — Ты поспорил на меня, — резко перебила она, и слова прозвучали так, будто резали воздух, — я поверила тебе, а ты…       Он замолчал. Губы сжались. Взгляд дёрнулся в сторону, и этого короткого движения оказалось достаточно.       — Это было до всего, — сказал он, уже тише, но быстрее, будто пытался догнать ускользающую возможность объясниться, — До нас. Да, Крис это вбросил — он всегда был ублюдком, ты знаешь это. Я просто… я просто подыграл, чтобы не выглядеть идиотом. Но я сразу же сказал ему отвалить. Я ни на что не спорил, я не думал, что он вообще…       — Тебе хватило совести врать мне полгода, — её голос сорвался, и, не выдержав, она толкнула его в грудь, — Врать, изменять, выставлять меня полной идиоткой перед твоими дружками!       Он отшатнулся, скорее от неожиданности, чем от силы, но не отпустил ситуацию, наоборот, сразу же подался вперёд.       — Я не изменял тебе с ней! — он тоже повысил голос и, перехватив её руки, сжал их крепко, почти болезненно, — Да, я был с Клэр раньше, но это было до тебя!       Она резко вырвалась, отступила на шаг, будто между ними вдруг выросла стена, и посмотрела на него так, как будто видела впервые.       — Я всё знаю, Оливер, — сказала она тихо, — Знаю, что ты трахался с ней перед Рождеством.       Он словно сдулся. Плечи опустились, взгляд потух.       — Эффи… — начал он, уже без прежней уверенности, — это был глупый момент. Я не думал, что у нас… что это перерастёт во что-то настоящее. Я был идиотом. Была вечеринка, всё было… пусто, без смысла. Я проснулся и сразу понял, что всё проебал. Что если скажу, потеряю тебя. И я…       Она замотала головой, не давая ему договорить, потому что слова уже не имели значения — они просто не могли перекрыть того, что уже случилось.       Он сделал шаг к ней осторожно, почти нерешительно, как будто боялся, что она убежит, если он двинется слишком резко.       — Но с тех пор — ни разу, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, — Даже в мыслях. Только ты. Мне было важно. Всегда.       Она стояла неподвижно. Слёзы продолжали стекать, но лицо оставалось каменным, будто она уже вышла за предел той боли, где можно что-то чувствовать.       — Ты даже не попытался сказать мне правду, — произнесла она, медленно, отчётливо, — Ты просто надеялся, что это никогда не всплывёт. Что всё будет как в сказке. Без последствий.       — Я боялся потерять тебя, — он почти сорвался, голос дрогнул, — ты… ты была единственным настоящим в моей жизни, и если бы я…       — Ты всё равно разрушил, — тихо сказала она.       И в этом «всё равно» была точка.       Он выдохнул, потерянно, словно в нём вдруг не осталось ни сил, ни слов.       — Я люблю тебя, Эффи, — сказал он уже почти шёпотом, — Я просто… не умею по-другому. Всё, что я делал с тех пор как ты появилась — было про любовь. Я просто не всегда знал, как быть достойным тебя.       Она смотрела на него долго. Слишком долго.       — Значит, ты просто пытался выиграть время? — спросила она, — Чтобы ложь успела стать любовью?       Он не ответил. И она не стала ждать. Она просто отвернулась.       — Мне жаль, — сказал он ей в спину, — жаль, что я такой.       Она остановилась на секунду.       И, не оборачиваясь, ответила:       — А мне жаль, что я верила, что ты не такой.       — Не знаю, что с ним, — пробормотала Анджелина, глядя, как Фред снова срывается в атаку, — Он весь как натянутая струна.       — Это ты про Фреда? — спросила Эффи, отрываясь от своих мыслей.       — Ага. С тех пор, как мы вернулись в школу, он какой-то… чужой. Даже в квиддич играет не как раньше — будто вымещает что-то. На кого — хрен его знает.       Эффи наблюдала, как тот, засмеявшись, уклонился от броска Энтони Рикетта, перекувырнулся в воздухе и спикировал обратно, зацепив мяч.       — Может, на себя, — сказала она тихо.       — Ты о чём?       Эффи промолчала. Воздух стал как будто плотнее. И вдруг — без предупреждения — пришло новое воспоминание.       В ту ночь она вернулась в спальню девочек под самое утро. Очень пьяная и очень очень уставшая.       Тело Фреда в постели. Косы Анджелины на подушке рядом. Полумрак. Тепло спящих тел и её собственное похолодевшее сознание: не сейчас, не об этом, просто... не видеть. Она первая узнала о них и долго-долго никому ничего не говорила.       Тонкс ушла в ванную. Больше не плакала. Просто села на край ванны и смотрела в одну точку. Тогда всё внутри уже было в руинах.       — Эфф? — Анджелина легонько коснулась её руки, — Ты как?       — Всё окей. Я просто… вспомнила, — она покосилась вниз, — Сложный день был тогда.       Анджелина, похоже, догадалась, что речь идёт вовсе не о квиддиче. Но ничего не сказала.       — А как ты? — спросила она через паузу, — С Вудом. Вы ведь… говорили на Чемпионате?       Эффи кивнула. Слишком долго смотрела на то, как Джинни, смеясь, бросает мяч Рону.       — Говорили, — сказала она, — он просил прощения. Говорил, что любит. Что всё осознал, что был мудаком. Что хочет всё исправить.       — Красиво звучит.       — Ага. Только всё это случилось за пару часов до того, как в лесу начался ад.       Анджелина повернулась к ней, нахмурившись.       — Я тогда... потерялась, — продолжила Эффи. — Я не помню многое. Только крики. Паника. Холод. И… как будто что-то вырезали из памяти.       Молчание между ними повисло лёгким напряжением. Внизу кто-то рассмеялся — кажется, Фред, снова попавший кому-то в затылок мячом.       Эффи перевела взгляд — и вдруг уловила движение у края поля.       Джордж стоял, придерживая метлу. Смотрел на неё. Прямо. Немного нахмуренный, немного растерянный. Как будто что-то чувствовал. Как будто ждал.       Она не улыбнулась.       И он — тоже.       И всё же это был самый настоящий взгляд, не случайный, не мимолётный. Эффи чуть отвернулась. Сердце стучало неровно.       Между ними было нечто. Не оформленное. Не произнесённое. Не решённое. Недосказанность, которая не умирала — только пряталась на время.       Она отвела взгляд, снова уткнулась в поле, но игра уже казалась размытым фоном. Солнце било в глаза, будто издеваясь, а голос Анджелины доносился приглушённо, сквозь вату.       Что бы она ни чувствовала сейчас — оно было хрупким.       Слишком живым. Слишком живым, после всего.       И когда она снова, краем глаза, поймала Джорджа — тот уже отвернулся. Поднялся в воздух и стремительно врезался в игру, как будто хотел сбросить с себя весь мир.       Эффи осталась сидеть на деревянной трибуне, с руками в карманах и гулом в груди.       Иногда самые страшные вещи — это не те, что прячутся в лесу. А те, что остаются после.       И живут с тобой.