Не для печати

      — «Доброе утро, Хогвартс!»       Голос Ли Джордана разносится по замку лёгким эхом — через зачарованные граммофоны в каждом общем зале, классе, библиотеке и даже на кухне, где домовые эльфы ненадолго замирают с подносами в руках.       — Доброе утро, обитатели башен и подземелий! Вы слушаете «Шёпот Хогвартса» — и это Ли Джордан в студии!       — Эффи Тонкс, чей голос просыпается раньше неё самой, — вторит Эффи, потягиваясь у микрофона, но уже бодрым голосом.       — А я вот ни слова не понял, но мне весело! Привет, Хогвартс, я Энтони, и я не знаю, что я здесь делаю! — бодро вмешался голос Энтони Рикетта, слегка дрожащий от волнения, но решительно бодрый.       — Он стесняется. Это мило, — Эффи улыбается, хотя её никто не видит, — Дадим ему шанс стать следующим Энди Смаджли из «Ежедневного пророка». Только без карманной совы и с нормальной стрижкой.       — Сегодня среда, а значит, в эфире свежая порция сплетен, предположений и официально неподтверждённой информации от тех, кто не боится высказываться. Но для начала — краткий обзор.       Шёпот по школе:       — В подземельях стало холоднее, чем обычно. Либо слизеринцы наконец-то дали слабину, либо профессор Снейп обновил чары на термостате. В любом случае, носки — наше всё. Гриффиндор рекомендует: шерсть, двойная вязка и не красные, если идёте к нему на зельеварение, — Эффи.       — Кентавры снова замечены у северного края Запретного леса. Нет, они не ищут единорогов. Да, возможно, они следят за будущим Турниром Трёх Волшебников. Или просто любят утренние прогулки, кто знает, — Энтони.       — О, Турнир! Три школы, три чемпиона и один кубок, блестящий, как лысина профессора Флитвика под луной, — Ли.       — Ли, это была отвратительная шутка, — усмехается Эффи, — но, кстати, да. Турнир ещё не начался, но коридоры уже полны слухов. Кто приедет? Какие будут задания? Станет ли кто-то из Хогвартса чемпионом, и если да, то с каким лицом он откажется от домашнего задания по Трансфигурации?       Избранное мнение ученика:       — А теперь наша новая рубрика — мнение с полей. Или, скорее, с лестниц и из-за потайных дверей. Мы попросили нескольких студентов поделиться своими мыслями о предстоящем Турнире, — Ли.       (вставка заранее записанного голоса, чуть фонит)       — «Если выберут ученика Слизерина, это наконец-то будет справедливо. А если снова выберут гриффиндорца — я умываю руки. И заколдую их. Навсегда», — неизвестная староста из подземелий, имя скрыто по её просьбе.       — «Турнир? А мне бы кто-нибудь помог с зачарованным манекеном для боевой магии. Вчера он обрёл характер», — Когтевранец с выражением экзистенциального кризиса на лице.       Пауза и лёгкая музыкальная вставка — короткая джингл-заставка, исполненная «а капелла».       Возвращение в студию:       — Что ж, к новостям Школьного Совета. Завтра собрание старост в 17:00. А пока официально — Ли Джордан, наш неповторимый голос, теперь ещё и главный редактор школьной газеты! — Ли.       Аплодисменты.       — Спасибо, спасибо, не вставайте. Хотя если вы из Пуффендуя, то уже стоите, потому что у вас зарядка в восемь, — Ли.       — В ближайшем выпуске мы ожидаем интервью с преподавателями, хронику турнирных прогнозов, а также специальную колонку «Сплетни Турнира», — Эффи.       — А пока — оставайтесь с нами, берегите пальцы на уроках зельеварения и не доверяйте лестницам. Они тоже участвуют в Турнире. В номинации «Коварство века», — Ли.       В классах, на лестницах, в буфете — звук радио сопровождает утро каждого. Кто-то улыбается, кто-то морщится, кто-то делает пометки: «посмотреть, кто такой Энди Смаджли». Даже портреты, особенно те, что ближе к динамикам, проявляют любопытство.       Тем временем троица у микрофона завершает выступление на мажорной ноте. Эффи подаёт Ли знак: пора прощаться.       — Что ж, пора возвращаться к учёбе, — говорит Ли с лёгким вздохом, — А то нас снова попросят не отвлекать учеников во время СОВ.       — Панику никто не отменял, а мы, между прочим, стабильно поставляем к ней саундтрек, — говорит Эффи.       — Я всё ещё не уверен, что не перепутал все кнопки, — шепчет Энтони, и в эфире случайно раздаётся короткое: ПУК! — как будто кто-то чихнул в трубку.       На секунду наступает мёртвая тишина.       — ...И на этой ноте мы заканчиваем! — бодро заявляет Ли, не моргнув глазом, — Всем отличного дня, будьте честны, будьте смелы и берегитесь мятежных лестниц.       — Мы услышим об этом на следующей неделе. Или раньше, если в коридоре снова пойдёт снег, — Эффи.       — Пока… эм… все, — Энтони.       Заставка. Джингл. Конец эфира.       — Я всё-таки нажал не на ту кнопку, да? — тихо спросил Энтони, пока Эффи выключала запись.       — Это была не самая позорная эфирная ошибка, поверь, — усмехнулась она, собирая свитки и обёртку от мятной карамели, — Однажды Ли перепутал джингл с рекламой маггловского крема от бородавок.       — Она была заразительно ритмичной! — вмешался Ли, хлопнув Энтони по плечу, — Молодец, кстати. Для первого раза — целых двадцать минут без панической атаки. Почти.       — Спасибо… наверное?       В коридоре у радиостудии — ещё слегка сонные ученики, изредка приветливо кивающие. Кто-то шепчет что-то о том самом звуке в эфире, кто-то подмигивает ребятам — одобрительно, со смехом.       — Ну вот, теперь ты знаменит, — говорит Ли Энтони, когда тот, покраснев, опускает взгляд, — Можешь требовать отдельный столик в Большом Зале.       — Если к обеду мне не принесут гнилых томатов, я сочту это успехом.       Они сворачивают за угол и поднимаются по винтовой лестнице на третий этаж. В этом году (как и в каждом новом учебном году) Редакция переехала и обосновалась в старом классе истории магии. На двери висит табличка: «Vox Hogwarts» — «Голос Хогвартса», пока нас не прикрыли.       Внутри царит привычный творческий беспорядок: перья на подоконниках, несколько потрёпанных подушек у камина, доска с наклеенными заголовками и плакат с надписью: «НЕТ цензуре (кроме матерных слов)».       — Всё ещё пахнет тыквенными пирожками, — заметил Ли, открывая дверь, — Кто опять ел над черновиками?       — Я подозреваю, что колонка о драконьем навозе от этого не стала хуже, — сказала Эффи, проходя внутрь.       Кормак Маклагген, развалившись в кресле, вертит в руках квиддичный мяч и говорит, не поднимая глаз:        — Вы были в ударе. Сарказм как шипастый бладжер.       — Спасибо, Маклагген. Приятно быть сравнимыми с оружием.       — Ага, особенно если оно летит в тебя, — ворчит Дин Томас, поправляя свои зарисовки и наброски, один из которых подозрительно напоминает профессора Снейпа в тоге.       — Кто отвечает за слухи на этой неделе? — спрашивает Эффи, сразу переходя к делу.       — Думаю, это я, — говорит Эдриан Пьюси, слизеринец, сидящий на стуле, закинув ноги на стол, — Я уже слышал, что Турнир собираются начать с... летающей змеи. Хотя, возможно, это опять сплетни с задних парт.       — Главное — написать об этом первыми, а потом внизу мелким шрифтом: «Редакция не несёт ответственности за травмы, вызванные нашей информацией».       — А мы точно можем публиковать что угодно о Турнире? — спрашивает Энтони, придвигаясь ближе к Дину, — Он ведь всё ещё засекречен?       — Формально — да, — пожимает плечами Ли, — Но мы не публикуем информацию. Мы публикуем… домыслы. А это уже творческое осмысление, а не преступление.       — Пока дело не дошло до фамилий, — кивает Эффи, — И пока Макгонагалл не решила, что мы «наносим вред морали».       — Кстати, — встревает Кормак, — я написал текст о том, почему команда Гриффиндора по квиддичу обречена на победу. Нужна фотография, где я с мячом. Желательно в движении. Желательно — победная.       — Желательно — без рубашки? — уточняет Эффи без тени эмоций. Кормак криво улыбается.       — Если настаиваешь, Тонкс.       — Мерлин, убейте меня обратно, — бурчит Дин, пряча лицо в ладонях.       Ли громко хлопает в ладони:       — Ладно, шутки потом. Давайте по пунктам: кто пишет о предстоящем Турнире — слухи, ожидания, старые легенды, всё это. Кто берёт интервью у преподавателей. Кто следит за мистическими происшествиями на втором этаже — да, кто-то снова оставил цветы у доспехов Барнабуса Безумного, и мы хотим знать, почему. Ну и нужна рубрика с кроссвордом. Всё как всегда — гениально, хаотично, на грани выговора.       В комнате шумно. Кто-то спорит о заголовках, кто-то уже достаёт черновики и рисует каракули. Эффи сидит у окна, блокнот на коленях, и краем уха прислушивается к разговору, но её взгляд всё чаще устремляется за стекло. Стадион, библиотека, школьный сад — что-то внутри неё гудит, как будто день готов подкинуть новую волну.       — Кстати, Тонкс, — Ли придвигается к ней ближе, пока остальные спорят о том, можно ли вставить в газету слово «офигительный», если оно написано через дефис, — насчёт твоего прошлого текста. Колонка получилась классной. Читалось как мини-война с самой собой. Стиль — огонь, настроение — полный бардак, всё как ты любишь.       Эффи криво усмехнулась:       — Не уверена, что это комплимент.       — Это комплимент, — кивает Ли, — Тот абзац про «неопознанное чувство тревоги, похожее на попытку проглотить сову» — я орал. Ты пугающе хороша в описании абсурда.       — Спасибо, — вздыхает она, — Правда, я боялась, что это уже слишком личное. Как будто ты читаешь и случайно проникаешь в мои мысли без спроса.       — Может, и так, — мягко говорит он, — Но ты не представляешь, сколько людей теперь думают: «О, оказывается, не только я так живу». Это вообще магия текста, если хочешь знать.       Она чуть опускает взгляд, разглядывая собственные ногти.       — Главное, не забывай, зачем ты пишешь. Не ради похвалы, не ради эпатажа. Просто… чтобы не взорваться. Или чтобы кто-то другой не взорвался раньше тебя.       — Ты становишься мудрым, Джордан. Это пугает.       — Ещё год в этой школе — и я начну говорить загадками, как Дамблдор. Осторожно. Потом не отмоешься.       Они переглянулись, и на этот раз улыбка Эффи была не усталой, а настоящей.       — Пьюси, тебе доверить колонку про чемпионат?       — А почему нет? Я слышал, Болгария выдвигает кандидата — ты ж понимаешь, это не просто так…       — Это Турнир Трёх Волшебников, а не Чемпионат мира по квиддичу, Пьюси! — с досадой кидает Кормак, — Тут не погоня за снитчем, тут жизнь на кону, образно говоря.       — Вот ты и напиши про «жизнь на кону», философ ты наш, — сквозь смех откликается Дин.       — Я, между прочим, могу. Я думал сравнить Трёх Волшебников с древнегреческими мифами…       — Только не начинай, Кормак, умоляю, — стонет кто-то из угла, — Это не эссе по Истории магии.       Эффи слушает их как сквозь вату. Шум редакции — то грохочет, то стихает, будто волны, накатывающие на берег. Она сидит у окна и смотрит, как внизу, на лужайке, пара второкурсников гоняется за зачарованной кепкой. Кто-то за её спиной обсуждает формат передовиц. Кто-то спорит, можно ли брать интервью у призраков.       А она вдруг думает о проклятиях.       Нет, не просто о них — о том, как они растут, как обрастают легендами, как цепляются за имена и судьбы. О том, что часть из них забыта, но не исчезла. Что магия не прощает равнодушия. Что если в ней и прячется ответ, то только для тех, кто рискнёт смотреть в самую её тень.       И если уж искать правду о себе, если уж цепляться за шанс, хоть за краешек — то именно там.       — А если я напишу про природу проклятий? — вдруг говорит она, ни к кому конкретно не обращаясь, но голос звучит достаточно чётко, чтобы все в комнате обернулись, — Их происхождение, то, как они меняются со временем. На примере исторических случаев.       Ли хмыкает, отрываясь от груды черновиков:       — Громко. Мрачно. Спорная тема, Тонкс. Но в твоём исполнении — может получиться мощно.       — Это будет моя исследовательская работа, — поясняет Эффи, убирая прядь волос за ухо, — А если что-то из неё подойдёт для газеты — тем лучше.       А Эффи, сама не замечая, сжимает пальцы в кулак под столом. И чувствует, как будто впервые за долгое время держит в руках что-то, хоть немного похожее на направление.       После заседания редакции день закрутился вихрем. Сначала занятия, потом короткий спор с профессором Спраут по поводу формулировки в её эссе, потом поздний обед с Анджелиной, где разговор почему-то снова свернул на Фреда — и вот, когда всё наконец отступило и Хогвартс начал замирать, в замке наступил тот особенный час, когда даже стены казались тише.       Эффи поднялась по лестнице, прижимая к груди переплетённые эскизы и свою старую тетрадь с заметками. В голове бурлило: обрывки мыслей, сцены, которые хотелось бы забыть, и те, которые — как назло — всплывали снова и снова.       Она давно хотела сесть за исследовательскую. Пора. И если уж честно, то — давно пора. Не для оценки, не для галочки. А чтобы, может быть, хоть что-то внутри обрело форму. Чтобы дать себе понять, что она может это проговорить. Или хотя бы попытаться.       Набрав приличную стопку книг, Эффи поспешила вглубь читального зала. Она уверенно петляла между рядами пыльных полок, пряча лицо за стопкой томов, пока, наконец, не добралась до самого укромного уголка — туда, где редко кто сидел и где тихий шелест страниц звучал громче, чем весь остальной Хогвартс.       Она свернула за знакомый стеллаж, образующий вместе с соседним плотную перегородку, и уже на автомате шагнула внутрь — и тут же остановилась как вкопанная.       — Джо? — удивлённо выдохнула Эффи.       Рыжая голова тут же взметнулась над кипой записей. Джордж, поджав губы, виновато улыбнулся:       — Привет, — сказал он тоном школьника, застуканного за чем-то крайне неприличным.       Эффи, моргнув, медленно опустила книги на стол, не сводя с него взгляда. Затем уселась напротив, чуть склонив голову, будто пытаясь рассмотреть в его наглых, сияющих глазах ответ на вопрос, который всё ещё не успела сформулировать.       Джордж выдержал её пристальный взгляд с героическим спокойствием. Даже изобразил что-то вроде «ну, давай, спрашивай» — всей мимикой. Его хватило секунд на двадцать.       — Ну что? — сдался он с озорной улыбкой, — Загадку отгадала?       Эффи вскинула брови, пряча смешок в рукаве.       — Прости, — сказала она, едва сдерживая усмешку, — но за шесть лет я ни разу не видела тебя в библиотеке. Даже не была уверена, что ты знаешь, где она находится.       Джордж фыркнул и театрально откинулся на спинку стула, заложив руки за голову:       — Эффи, это настолько стереотипное и чудовищно поверхностное суждение, что я начинаю в тебе разочаровываться. Неожиданно, знаешь ли.       — Возможно, — протянула она с лукавой полуулыбкой, — и всё же ты выглядишь здесь, как хорек на Зельеварении: напряжённо, но решительно.       Джордж захохотал, с грохотом возвращаясь в вертикальное положение.       — Если ты так уж хочешь знать, что я здесь делаю, могла бы просто спросить. И нет, я не заблудился. Хотя спасибо за веру.       Эффи невольно улыбнулась шире. В этой полушутке, в этой лёгкой, почти братской наглости Джорджа было что-то до боли знакомое — родное. Что-то, от чего у неё вдруг потеплело внутри. Она позволила себе всего на миг задержать взгляд на его лице — на веснушках, на чуть растрёпанных волосах, на губах, всё ещё хранящих тень улыбки.       И, почти испугавшись того, как легко сердце сжалось, поспешила отвести взгляд.       — Ну так? — тихо спросила она, понизив голос почти до шёпота, словно боясь спугнуть хрупкий, неожиданный уют этого момента, — Что тебя сюда занесло?       Джордж кивнул на раскрытую перед ним книгу и стопку исписанных листов.       — Работа, конечно. Курсовая. Представляешь?       — Без Фреда?       Он сцепил пальцы и потянулся, затем, не глядя, схватил первую попавшуюся книжку из своей стопки и задумчиво уставился на обложку.       — Даже у нас бывают минуты разлуки, — сказал он с преувеличенной серьёзностью, — И я подумал: может, хоть в одиночку сумею стать хоть чуточку ответственным. Или... хотя бы не таким шумным.       — Не думала, что ты переживаешь из-за шума, — усмехнулась Эффи.       — Не из-за шума, — ответил Джордж, и взгляд его вдруг стал мягче, — А из-за того, как он иногда мешает услышать то, что действительно важно.       — И что за тема? — спросила она, теперь тише, почти не глядя ему в глаза.       — Ещё не уверен, — честно признался он,— Но раз уж ты пришла, может, подскажешь и мне. Заодно и свою подтвердишь.       Он улыбнулся, но в этой улыбке не было насмешки — только знакомое тепло.       Эффи посмотрела на него чуть дольше, чем стоило бы, и вдруг поняла: да, ей повезло, что он оказался здесь именно сейчас.       — Так о чём твоя работа? — спросил Джордж, склонившись над своей стопкой бумаг. Эффи какое-то время молчала. Перо в её пальцах зависло над пергаментом.       — О проклятиях, — произнесла она, — О родовых.       Он поднял голову. Посмотрел на неё внимательнее.       — Ты всё ещё хочешь...       — Хочу, — её голос звучал почти весело, но в глазах — стёкла, — Потому что иногда проклятие — это не просто слово, брошенное в ярости. Иногда оно живёт в тебе. Кровью. И рвётся наружу.       Он ничего не ответил.       — Помнишь… тот день? — она не смотрела на него.       Он замер.       И вспомнил.       Пустой класс. Удивительно тихо. Макгонагалл, Эффи и он сам, оказавшийся там случайно — пришёл за каким-то списком для Фреда, и та велела подождать. Он стоял у двери, уже собирался уйти. Но задержался.       — Мисс Тонкс, — говорила тогда Макгонагалл, указывая на страницу, — вы не дочитываете формулы до конца. Это искажает результат…       Эффи чуть наклонилась вперёд. Бледная. Задумчивая. Веки дрогнули.       И потом — будто мир свернулся.       Её рвануло вперёд. Сначала просто наклонилась, а потом… её вывернуло. На стол. Прямо на заметки профессора.       Чёрная жижа. Живая. Шевелилась, будто в ней жили тени. Между сгустками — чёрные, глянцевые перья. Вороньи. Как будто их вырвали с корнем. Они шевелились. Один прилип к пальцам Макгонагалл.       Эффи рухнула. Без звука. Без крика. Просто — как выключенный свет.       И Джордж не думал. Он просто подбежал, поднял её — как ребёнка. Она была ледяной. Он чувствовал, как что-то капает ему на руку. Чёрное. Тёплое. И ужасно живое.       Он нёс её сквозь коридоры, пока стены не начали меняться местами.       Теперь он смотрел на Эффи. Ту, которая жива. Сидит перед ним. И всё ещё носит это в себе.       — Помню, — хрипло сказал он.       Эффи откинулась на спинку стула.       — Я тогда думала, что умру. Или что лучше бы…, — она резко оборвала себя.       — Не смей.       Он сказал это так тихо, что едва не прошептал.       — Ты не знала, что это. Никто не знал. Ни ты, ни я, ни Макгонагалл. Только… эта дрянь знала, как вырваться.       Она закусила губу. Отвела взгляд.       — Я думала, ты сбежишь. Что испугаешься. Что сожжёшь одежду, которую носил в тот день.       Джордж усмехнулся.       — Во-первых, я не настолько организован. А во-вторых…, — он потёр запястье, — у меня до сих пор шрам от того пера. Вонзилось мне в руку, когда я подхватил тебя.       Эффи слабо улыбнулась.       — Ты не обязан был…       — Я обязан был, — твёрдо сказал он, — Потому что ты — это не то, что вылезло наружу. Это что-то, что с тобой сделали. Что в тебе поселили. Не ты.       Она долго молчала. Потом тихо:       — Хочу понять, что это было. Не хочу знать, зачем она это сделала. Просто хочу знать, как избавиться от этого.       Он кивнул.       — Тогда пиши. Разрывай цепи. Я рядом, если надо будет кого-то укусить. Или поджечь.       Она взглянула на него, чуть прищурившись.       — Ты бы правда…?       — Эфф, — он вздохнул, — Я тогда тебя не оставил. И сейчас не собираюсь.       Пауза. И в этой паузе было больше, чем в самых длинных речах.       — Спасибо, Джо, — прошептала она.       — Тихо, не растрогайся, — хмыкнул он, — Я же всё-таки ужасный сосед по библиотеке. Вот сейчас возьму и начну читать вслух.       Она улыбнулась сквозь слёзы и стукнула его книгой по руке.

***

      Гостиная была наполнена уютным гулом: потрескивал камин, где-то спорили о задании по Защите, на диванах валялись подушками пятикурсники, а у камина, как водится, — Фред Уизли и его маленький, хаотичный женский фан-клуб.       Он сидел в кресле, небрежно откинувшись назад, и щелкал мармеладными шариками в воздух, ловко ловя их ртом. Девчонки хихикали. Лаванда Браун, устроившаяся по-кошачьи на подлокотнике, играла прядью своих волос и нарочито громко рассказывала, как один слизеринец будто бы в неё влюблён. Она то и дело касалась плеча Фреда, чуть склонившись ближе, чем надо.       Он слушал вполуха, как обычно — легко, с полуулыбкой, без настоящего внимания. Это был Фред, какой он есть: весёлый, беспечный, ловкий с речами. И в эту минуту — абсолютно не в курсе, что за ним кто-то наблюдает.       У входа в гостиную стояла Анджелина. Она вернулась позже остальных, заметила толпу у камина — и не сразу подошла. Сердце едва заметно кольнуло при виде сцены: Фред, окружённый вниманием, словно ничего не изменилось. Словно она — не часть его жизни, а просто... кто-то, кто когда-то сидел рядом.       Она молча прошла через гостиную, не нарушая своего шага.       — Не бойся, Браун, он кусается только в полнолуние, — сказала она мимоходом. Голос был ровным, почти ленивым, — Или когда кто-то лезет к нему с сахарной чушью.       Фред поднял голову. Лаванда фыркнула, но Анджелина уже отвернулась. Спина прямая, шаг уверенный — слишком уверенный.       Он вскочил, почти не думая. Что-то сжалось внутри. Он не знал, что именно — но понял, что надо идти за ней.       Он догнал её в коридоре, у лестницы к спальням. Она стояла у окна, тёмная фигура на фоне осеннего неба. За стеклом плавно шёл дождь.       — Энджи, — выдохнул он, подойдя ближе, — Ты чего?       — Всё в порядке, — сказала она, не поворачиваясь.       — Ну конечно, — хмыкнул он, — Так «в порядке», что с тебя сарказм льётся литрами. Что не так?       Она молчала. В коридоре — тишина, нарушаемая только каплями по стеклу.       — Послушай, ты же знаешь, что мне на всех этих девчонок наплевать. Это просто... болтовня.       — Болтовня, — повторила она. Повернулась. Спокойно. Слишком спокойно, — Вот именно.       Он растерянно посмотрел на неё. Что-то дрогнуло внутри, когда он увидел её глаза. Ни гнева. Ни обиды. Только усталость.       — Я не могу больше так, Фред, — сказала она, — Не потому, что ты плохой. А потому что мне тяжело всё время быть «рядом». Всё время ждать, когда ты будешь со мной всерьёз.       Он сделал шаг к ней.       — Да я всерьёз! Ты же знаешь.       — Знаю, — прошептала она, — Иногда. Когда тебе не скучно. Когда рядом никого нет. Когда ты не в настроении для флирта. Когда я удобна.       Фред хотел что-то сказать — отшутиться, сгладить. Но не смог. Потому что в её голосе не было обвинения. Только… правда.       — Я не злюсь, — добавила она, глядя на него, — Просто устала. Мне больно, Фред. Не от девчонок. От того, как легко ты отпускаешь всё, что между нами. Как будто это не важно.       Она прижала кулаки к бокам. Фред впервые заметил, как дрожат её руки. Она держалась слишком ровно — как во время квиддичных матчей перед штрафным броском. Только теперь это был не спорт. Это была боль, выверенная до последнего слова.       — Так что…, — вдох, выдох, — Мы расстаёмся. Без крика. Без трагедии. Просто... всё.       Фред выдохнул, будто удар пришёлся в грудь.       — Не делай так, — хрипло сказал он, — Ты не понимаешь. Я…       — Нет, Фред, — перебила она, мягко, — Это ты не понимаешь. Но поймёшь. Не сейчас. Потом.       Она развернулась и ушла, оставив его стоять в темнеющем коридоре. Он не побежал за ней. Не закричал. Только остался там — с этим странным, тошнотворным чувством, будто у него из рук выскользнуло нечто драгоценное, которое он даже не успел толком разглядеть.       В ту ночь над замком снова моросил дождь.       Капли беззвучно стекали по высоким витражам библиотеки, по холодным каменным карнизам, по стеклам в башне Гриффиндора. Всё казалось словно чуть приглушённым — и звуки, и чувства, и даже дыхание. Лишь где-то на грани тишины звучали последние аккорды дня.       Эффи лежала в постели, закрыв глаза, но не спала. В голове всё ещё звучал смех Ли, когда он пародировал Снейпа, и голос Энтони, неуверенный, но искренний. Они были хорошими. Настоящими. И, пожалуй, впервые за долгое время ей не казалось, что она одна.       Где-то этажом выше, в комнате мальчиков, Джордж лежал на спине, уставившись в потолок, пытаясь разобрать, что именно его сегодня тревожит. Разговор с Эффи не выходил из головы. Что-то было не так. И не только с ней. Он чувствовал это, как чувствует шторм, ещё до того, как небо заволокло. Интуитивно, кожей.       Фред сидел у окна, локтями облокотившись на подоконник. Анджелина не вышвырнула его, не накричала. Но именно это и было худшим. Он ещё слышал её спокойный голос. Слышал слова. И не знал, как их развидеть.       Где-то между строк этой ночи, каждый из них по-своему понял: что-то начало меняться. Не внезапно, не громко. Просто мир сдвинулся на пару дюймов. И в этом сдвиге было что-то пугающее и прекрасное одновременно.