Не для печати

      Свет едва пробивался сквозь льняные занавески, ложась мягкими пятнами на деревянный пол. Комната дышала теплом: запах еловых дров, чуть подгоревшей смолы, шерсти пледа. И — он. Его дыхание. Тихое, ровное, спокойное.       Эффи проснулась раньше. Открыла глаза и не сразу поняла, где она. Не в спальне. Не в Гриффиндорской башне. Не во сне.       А потом — всё вспомнилось. В каждой клеточке тела. Во вкусе губ. В прикосновении, которое ещё не стерлось с кожи.       Джордж спал на спине, одна рука была выброшена в сторону, вторая чуть сжата в кулаке — как будто и во сне он что-то держал. Может быть, её руку. Он был безмятежен. Веснушки рассыпались по его лицу, будто кто-то щедро посыпал их утром. Его губы чуть подрагивали, словно он улыбался сквозь сон.       Эффи не могла отвести взгляда. Что-то болезненно сжалось в груди. Она хотела запомнить его таким. Уязвимо-спящим. Таким… настоящим. И близким. И до ужаса невозможным.       Мыслей было много. Слишком.       «Он же просто дурак. Не понимает, куда лезет.»       «Я не могу ему всё это свалить.»       «Я хочу остаться.»       «Я не имею права.»       Она даже не поняла, в какой момент глаза начали жечь. Не от сна — от глупости. От нежности.       Пока я ещё ничего не испортила, — подумала Эффи.       Она медленно поднялась. Босые ступни коснулись пола, и он был прохладным, как напоминание: пора. Она двигалась беззвучно. Как будто хотела сохранить этот мир нетронутым. Как будто он мог остаться целым, если она уйдёт тихо.       Перед выходом она обернулась. Он всё ещё спал.       — Прости, — прошептала она, не слыша собственного голоса. И исчезла, как растворяется тень перед рассветом.       Эффи шла, как в дымке. Коридоры были ещё сонными, блеклыми, обмякшими после праздника. Волшебные гирлянды слабо мерцали на стенах, то и дело гасли и снова вспыхивали, как будто и они не до конца проснулись.       На лестнице её повело — кеды соскользнули по скользкому камню, и она резко вцепилась в перила. Сердце вздрогнуло, будто испугалось за неё первой. Она замерла на секунду, стиснув пальцы до побелевших костяшек, а потом пошла дальше. Медленно, шаг за шагом, как будто каждый из них мог растрескать ту хрупкую скорлупу, в которую она себя теперь заперла.       В спальне было тихо.       Анджелина спала, свернувшись клубочком, её тёплое дыхание еле слышно шевелило прядь у лица. Алисия раскинулась на кровати, как будто уснула в момент, когда сил больше не осталось. Кровать Моны была пуста. Наверное, всё ещё где-то с бойфрендом, имя которого так и осталось загадкой.       Эффи осторожно прошла к своей постели. В комнате пахло духами, холодной золой из камина и остатками заклинаний, которыми кто-то пытался убрать следы вчерашнего веселья. Она стянула с себя только кеды и кофту, не в силах делать больше. Даже волосы, распущенные и мягко обрамляющие лицо, не вызывали привычного раздражения.       Она забралась на кровать, задёрнула полог и села, уставившись в темноту.       А потом сдалась.       Лёгкий стон вырвался из груди, и она сжалась в комок.       Сначала это были просто слёзы — тихие, предательски катившиеся по щекам. Но затем всё вышло наружу. Всё — накопленное, сдержанное, отложенное «на потом». Боль, страх, злость, отчаяние.       Не на проклятье. Не на судьбу.       На то, что впервые за долгое, бесконечное время, ей захотелось выбрать жизнь. Захотелось остаться.       С ним.       С Джорджем.       И именно за это — она себя ненавидела.       Она плакала так, как будто этот поцелуй накануне — единственное настоящее, что когда-либо с ней случалось, и теперь его у неё отняли. И не было никого, кто мог бы утешить. Потому что даже утешение — было бы обманом.       Следующий день прошёл, как в тумане. Она пролежала в кровати, уткнувшись в подушку, не в силах ни думать, ни спать, ни тем более выйти за пределы полога. Всё внутри болело — но не телом, а чем-то глубже, чем она даже не знала, как назвать.       Иногда слышались голоса — Анджелина, Моника, кто-то заглядывал, осторожно спрашивал: «Эффи, ты как?» Она что-то бормотала в ответ, и её оставляли в покое. Они знали. За последние месяцы они уже выучили её безмолвные тревоги — как ветер, который приходит без приглашения.       На следующее утро, когда солнце пробилось сквозь плотные шторы и резануло по глазам, Эффи не выдержала. Тело зудело, как после горячки. Сердце всё ещё было не на месте. Но хуже всего — хотелось курить. До ломоты в пальцах. До злости на саму себя.       Она натянула джинсы, кофту с капюшоном и, не глядя на себя в зеркало, вышла из спальни.       Шаги отдавались в коридоре гулко, слишком громко. Как будто она вторгалась в чужое время. Замок в утренние часы казался вымершим, и это было даже хорошо. Никто не видел её опухших глаз. Никто не слышал, как предательски хрипит дыхание.       Она свернула за угол, к дальнему закоулку у одного из чердачных лестничных пролётов, где никто не мешал. Там, под откинутой каменной створкой окна, она бывало курила. И именно там, у стены, стоял он.       Рыжая макушка. Сутулые плечи. Холодный утренний свет ложился на его фигуру, как будто нарочно подчеркивая реальность происходящего.              Эффи застыла. Всё внутри у неё сжалось. Мгновенно. Без подготовки. Сердце сорвалось с места и — вниз, прямо в живот, в землю, в пропасть. Потому что если это Джордж — если он увидит её сейчас…       Парень повернулся.       И Эффи увидела родинку — маленькую, почти незаметную, на правой стороне шеи. Она выдохнула, резко и шумно, как после спасения.       — Фред, — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить.       Он удивлённо приподнял брови.       — Доброе утро, Тонкс.       — Дай сигарету, — хрипло ответила она, подходя ближе. В голосе всё ещё дрожал остаток внутреннего землетрясения.       — Вот, — он протянул пачку и прикурил сам. Сделал пару затяжек и взглянул на неё исподлобья.       Фред молчал, опираясь плечом о холодную каменную стену, дым сигареты таял в утреннем воздухе. Эффи стояла рядом, будто приклеенная к полу, переминаясь с ноги на ногу, как будто только движение спасало её от падения в пропасть.       Она долго не могла заговорить, потом всё же выпалила:       — Ты всё знаешь, да?       Фред не сразу ответил. Только слегка кивнул, и этого было достаточно.       У неё подкашивались колени. Что-то внутри оборвалось, как лопнувшая струна.       — Блять… — выдохнула она. Голос дрогнул, и Эффи зажала рот рукой, чтобы не зареветь прямо сейчас, — Конечно ты знаешь.       Фред затушил сигарету о подоконник, выкинул окурок в окно. Взгляд его был уже не таким насмешливо-беззаботным, каким бывал всегда.       — Он переживает. Очень. Слушай, ты не представляешь, как ему было плохо, когда он проснулся и тебя не—       — Фред! — Эффи вспыхнула, голос резко стал громче, — Я не могу быть с Джорджем! Не могу!       Она вцепилась пальцами в собственные рукава. Говорила быстро, захлёбываясь, как будто каждое слово рвалось наружу вопреки её воле.       — Я не могу так с ним поступать. Не могу позволить ему влюбиться в меня ещё сильнее. Я не переживу, если сделаю ему больно.       Фред выпрямился. Чуть отступил назад.       — Эй… Тонкс, — он вскинул брови, — Да ты ведёшь себя так, будто у тебя истерика.       — Потому что у меня истерика, Фред! — выкрикнула она.       Голос надломился, и слёзы снова хлынули, как прорвавшаяся плотина.       — Ты не понимаешь… я… я умираю, Фред.       Он замер. Слова ударили в него, как обухом.       — Умираю, — Эффи закрыла лицо руками, — Мне больно. Каждый день моей жизни. Я просыпаюсь и чувствую, как будто тело разваливается изнутри. Как будто я живу взаймы.       Она сделала глоток воздуха, но он будто застрял в горле.       — И каждую ночь, ложась спать, я думаю — а вдруг это всё? Вдруг завтра уже не будет?       Фред не знал, что сказать. Он только смотрел. И видел в ней не Тонкс, не ту резкую, язвительную, дерзкую ведьму с татуировкой на плече и колким взглядом, а девочку. Испуганную. Одинокую. Разбитую.       — Я не могу обременять его этим, — голос Эффи дрожал, как тонкий фарфор, — Не могу. Не имею права.       Он подошёл к ней. Просто подошёл — и обнял. Сильно. Надёжно. Так, как Джордж, наверное, обнял бы первым, если бы она только позволила.       — Тише, — сказал Фред тихо, гладя её по спине, — Тише, Тонкс. Всё не так.       Она прижалась к нему лбом, рыдания всё ещё сотрясали её плечи.       — Я боюсь, — прошептала она, — Я так боюсь, Фред.       — Джордж любит тебя, — сказал он, спокойно, но с той редкой серьёзностью, которая звучала у него, пожалуй, раз в столетие, — Всю жизнь. Знаешь, сколько он сдерживал себя? Знаешь, как он смотрит на тебя?       Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза.       — И знаешь, чего он боится? Что ты решишь за него. Что уйдёшь, не дав ему даже попытаться быть рядом.       Эффи молчала.       — Он не оставит тебя. Никогда. Ты для него — не обуза. Ты — его смысл. И если ты уйдёшь от него, думая, что спасаешь — ты только сделаешь ему больнее.       Она смотрела на него с таким выражением, будто в первый раз за долгое время ей предложили воздух, когда она тонула.       — Поговори с ним, Эффи, — голос Фреда стал почти ласковым, — Просто поговори.       Эффи понадобилось два дня.       Два дня хождения по кругу, самоуничижений, страха, желания исчезнуть и тут же — появиться в его объятиях. Два дня она повторяла в голове разные варианты разговора, продумывала каждое слово… и каждый раз бросала всё к чёрту, едва доходила до лестницы в мужское крыло.       Сегодня она опять стояла там. С минуту — или час — не двигалась. Руки дрожали. Сердце било по рёбрам. Она уже хотела повернуть обратно — в который раз — как вдруг сверху по лестнице спустился Фред.       Он окинул её спокойным взглядом, чуть приподнял бровь, потом кивнул вверх:       — Иди. Он в комнате.       Эффи кивнула почти незаметно.       Каждый шаг по лестнице давался тяжело, будто на ногах были гирьки. Она подошла к двери. Постояла. Наконец, потянула за ручку и мягко вошла.       В комнате было тихо.       Он стоял у доски, вглядываясь в формулы, будто они могли подсказать, как вернуть то, что, казалось, ускользнуло навсегда. Пальцы сжимали мел, но линия, которую он проводил, снова и снова ломалась. Всё было не так. И всё было о ней.       Он не спал. Не ел толком. Не шутил даже. Фред пару раз пытался что-то выудить из него, но Джордж отмахивался. Как будто, если не говорить вслух, то всё это — не случилось. Как будто он всё ещё там, в той комнате, с ней. С её дыханием на своем плече. С её ладонью в своей.       Он не винил её.       Нет, это было бы проще. Проще кричать, обвинять, быть обиженным. Но он только вспоминал, как она смотрела на него — в ту ночь, когда всё произошло. В её взгляде не было легкости. Не было той задорной искры, с которой она обычно отвечала ему. В тот момент в её глазах жила какая-то мучительная нежность и страх. Будто она позволила себе что-то запретное — всего на одну ночь. А потом сама же отняла это у себя.       Ты просто не нужен ей таким, какой ты есть, — подумал он тогда, — А может, она решила, что не нужна тебе. Или что не заслуживает этого всего. Может, ты был только передышкой. Слишком светлым местом, чтобы остаться в нём надолго.       Он глубоко вдохнул. Закрыл глаза. Снова провёл мелом по доске — и снова не туда.       А потом — дверь щёлкнула.       Он замер.       Обернулся. И увидел её.       Сначала — только силуэт. Потом — глаза. Уставшие, будто и она не спала. Волосы чуть растрёпаны. Шаг неуверенный. Сердце у него глухо бухнуло в груди, будто после долгого молчания.       Мир на мгновение сжался. Только она. Только её лицо. Эти глаза. Плечи, которые он так хотел обнять. И этот чертов ком в горле, мешавший дышать.       Джордж растерялся. Ожидал? Да. Надеялся? Бесконечно. И всё же — не был готов. Эта встреча врезалась в него, как удар.       В глазах вспыхнуло — и тут же сменилось, перелив за переливом. Обида. Гнев. Страх. Сострадание. И — черт возьми — безумная любовь.       Эффи стояла у двери.       Руки сжаты в кулаки. Она смотрела на него, и каждый сантиметр её тела кричал: я здесь, я пришла, только не отвергай меня.       Но вслух она пока ничего не сказала.       — Ты пришла… — выдохнул Джордж, и в этом едва слышном звуке прозвучало столько удивления, облегчения и какой-то внутренней тревоги, будто он сам не до конца верил, что это действительно происходит.       Эффи шагнула к нему почти инстинктивно, будто тело само двинулось вперёд, не дожидаясь команды от сердца или рассудка. Но, стоило ей подойти совсем близко, на расстояние вытянутой руки, как будто что-то внутри резко дёрнуло за тормоз — она замерла, взгляд упал, дыхание сбилось, и в груди защемило так остро, что она не сразу смогла найти голос.       — Прости… — прошептала она.       Просто. Без подводки, без объяснений. Слово будто сорвалось само, и в нём уместилось всё: страх, вина, нежность, горечь и это страшное, безысходное «слишком поздно», которое сидело у неё в горле весь последний день.       Джордж не стал задавать вопросов. Он не стал тянуть с ответом, не искал нужных слов. Он просто протянул к ней руку — осторожно, будто она могла рассыпаться от одного резкого движения — и взял её ладонь в свою, крепко и надёжно, как будто заканчивал оборванную нить, не давая ей снова исчезнуть.       Он притянул её ближе и заключил в объятие — крепкое, спокойное, такое, в котором, казалось, можно было укрыться от всего мира. Эффи прильнула к нему, зарывшись лицом в его плечо, и в тот же миг слёзы хлынули с новой силой — горячие, бесконтрольные, как дождь, долго сдерживаемый тучами. Он не пытался её остановить. Только гладил по спине, медленно, с какой-то почти ритуальной нежностью, будто этим движением мог выгнать из неё всю боль и тяжесть.       — Я… я хотела… — пыталась она сказать сквозь всхлипы, срывающимся голосом, — У меня было столько… но я сейчас ничего не могу… я просто…       — Тогда позволь мне начать, — сказал он тихо, и в этом голосе не было ни упрёка, ни ожидания — только мягкая, выжженная временем и чувствами забота, — Если ты не против.       Она кивнула — еле заметно, но достаточно, чтобы он понял: можно.       Он отстранился чуть-чуть, чтобы увидеть её лицо, и, как будто боялся спугнуть, взял его в ладони. Большими пальцами осторожно смахнул слёзы с её щёк — почти как прикосновением к святыне, с благоговением.       — Не убегай от меня, Эффи, — произнёс он, и в этих простых словах было столько силы, столько решимости и боли, которую он носил в себе всё это время, сколько не вместит ни одно признание, — Я знаю, что ты боишься. Знаю, что тебе тяжело. Но я не прошу тебя быть сильной. Не прошу делать вид, что всё хорошо. Не прошу обещать мне то, во что ты сама пока не веришь. Я просто прошу — будь рядом. Сейчас. Здесь. Со мной.       Он глубоко вдохнул, будто сам собирался с духом.       — Я не уйду. Не сделаю шаг назад. Даже если ты будешь отталкивать. Даже если всё внутри у тебя будет кричать, что тебе лучше одной. Я всё равно буду рядом. Не потому что должен. А потому что хочу. Потому что не могу иначе.       Он провёл пальцем по её скуле — так бережно, будто прикасался к стеклу, за которым хранилось нечто безмерно ценное.       — Просто доверься мне. Хоть на чуть-чуть. Не на жизнь. Не на вечность. Только на этот момент. А что будет дальше — мы разберёмся вместе.       Эффи не ответила. Просто стояла перед ним, молча, с распахнутыми глазами, в которых — даже сквозь остатки слёз — теплилось что-то почти детское, уязвимое, но уже не отступающее. Слов не было нужно.       Она чуть склонила голову, прикоснулась лбом к его — осторожно, будто боялась спугнуть дыхание этого момента. И он не двинулся ни на сантиметр. Просто стоял, держал её ладонь, и из всех шумов в голове слышал теперь только одно: её дыхание.       Тишина между ними больше не была гнетущей. Напротив — в ней было нечто цельное. Решённое. Уже не вопрос, а ответ.       Через пару секунд Эффи прижалась к нему снова — не с отчаянием, как раньше, а тихо, прочно, будто возвращалась туда, где было её место. Джордж обнял её, прижал крепче, положив подбородок ей на макушку.       И в этой простоте, в этом хрупком касании, в этом почти невесомом жесте — было всё. Их «да». Их «теперь». Их «вместе».