Не для печати

      Рождественские каникулы, полные огней, музыки и невозможного тепла, остались где-то позади — будто другой жизнью. Снежные сугробы на башнях Хогвартса стали привычными, обыденными, как и скрип пергамента, и равнодушный звон колокола на перемену. Вернулась рутина, ровная, как линия пульса у человека, который научился не чувствовать слишком много.       Профессор Макгонагалл позвала Эффи в свой кабинет после занятия по Трансфигурации. Девушка не удивилась. В кабинете профессора было спокойно, даже уютно — как будто там всё ещё задержался запах хвои и тонкой шерсти, свойственной её мантии.       Макгонагалл посмотрела на Эффи поверх очков, как всегда строго, но не без участия.       — Я хотела поговорить с вами о вашей исследовательской работе по проклятиям, — сказала она, и тон её голоса был мягче обычного, — профессор Грюм отозвался о ней положительно. Он считает, что у вас есть настоящий талант в этой области.       Эффи кивнула, слегка склонив голову, но внутри у неё будто кто-то тихо сжал лёгкие. Талант. В области, которая её убивает.       — Спасибо, профессор, — сказала она, стараясь звучать искренне, но её голос вышел глухим и хриплым, как от долгого молчания.       Макгонагалл откинулась на спинку кресла, сложила руки на коленях, и её глаза задержались на лице девушки чуть дольше, чем следовало.       — Как вы себя чувствуете?       Этот вопрос, простой, как стежок в шве, разрезал Эффи пополам. Она ненавидела его — не потому что был грубым, а наоборот — потому что был слишком заботливым. Потому что за ним стояло знание. Макгонагалл знала. Всегда знала.       Эффи пожала плечами, пытаясь сделать это бесконечно обыденно, как будто отвечала о погоде.       — Бывает по-разному. Сейчас… приемлемо, — она отвела взгляд в сторону окна, за которым кружился легкий снег, будто рассыпанная по воздуху мука.       Профессор не стала продолжать расспросы. Возможно, понимала, что любые слова — лишь лишняя тяжесть для уже перегруженного сердца. Или просто решила оставить пространство. Пространство для молчания, в котором не было необходимости быть сильной.       — Хорошо, — она кивнула, — Если вам понадобится помощь, любого рода… не стесняйтесь обращаться, мисс Тонкс.       Эффи с трудом сдержала дрожь в подбородке и просто ответила:       — Спасибо, профессор.       Макгонагалл не спешила возвращаться к своим бумагам. Её глаза по-прежнему были прикованы к лицу Эффи, будто она видела в ней не только ученицу, но нечто большее — человека на пороге чего-то важного, пусть сама Эффи пока этого и не осознавала.       — Знаете, мисс Тонкс, — произнесла она после короткой паузы, — мне бы хотелось, чтобы вы подумали о вашем будущем более серьезно. Я понимаю, что тема вашей исследовательской работы лежит ближе к области проклятий, но, по правде говоря, я не могу не отметить и ваш… весьма своеобразный талант к журналистике. Несмотря на то, — её голос стал чуть строже, — что временами после ваших с Джорданом эфиров мне приходится сдерживать себя, чтобы не издать указ о вашем удалении от микрофона на десять миль как минимум.       Уголки губ Эффи дрогнули. Улыбка вырвалась непроизвольно — редкая, тёплая и даже слегка застенчивая.       — Мы стараемся… держаться в рамках, профессор. Иногда, — пробормотала она с усмешкой.       — Иногда, да, — сдержанно подтвердила Макгонагалл, слегка приподняв бровь, но в голосе её слышалась почти нежность, — В любом случае, вы умеете видеть суть. И вы умеете говорить. Это редкое и важное сочетание. Я бы на вашем месте задумалась о профессиональном развитии в этом направлении.       Эффи замерла, чуть наклонив голову. Впервые за долгое время в ней что-то трепетнуло — тонко, едва слышно, как лёгкое дуновение надежды.       — Я… на самом деле подумывала о летней стажировке в «Ежедневном пророке». Они набирают учеников через свою «Школу молодого журналиста»… — она замялась, но всё же договорила.       Макгонагалл скрестила руки, и в её взгляде блеснуло нечто сродни сарказму, только в очень благородной огранке.       — «Школа молодого журналиста», — повторила она, — Это заведение скорее напоминает мне ферму джарви, чем настоящую кузницу журналистики. Вы заслуживаете лучшего, мисс Тонкс.       Эффи тихо хмыкнула, но взгляд её стал чуть серьёзнее:       — И что вы предлагаете?              Макгонагалл слегка кивнула, как будто именно к этому моменту и вела весь разговор.       — В Салемском институте ведьм, в Америке, существует отделение Международной магической журналистики. Я бы рекомендовала вам рассмотреть его. Они готовят специалистов высокого уровня, и креативный подход — именно то, что там ценят. К тому же, думаю, вам пошёл бы другой воздух. Просторы. Свобода.       Эффи на мгновение затаила дыхание. Америка. Детская мечта, которую она давно положила под глухую плиту реальности. И вот кто-то — нет, сама Макгонагалл — вытащила её на свет, протянула рукой.       — Это было бы… невероятно, — прошептала Эффи. Она даже почувствовала, как что-то внутри расправляется, поднимает голову, — Но… — её голос упал, будто кто-то выключил свет, — Я не уверена, что есть смысл строить планы так далеко. Не знаю, что будет со мной даже через полгода.       Макгонагалл не ответила сразу. Она медленно сняла очки, положила их на стол, скрестила пальцы.       — Эвридика, — произнесла она спокойно, но твёрдо, — В этой жизни есть две вещи, которые определяют человека: страх и то, как он с ним обращается. Не позволяйте проклятию писать вашу историю. Вы сильная. И если вы решите, что хотите в Салем — я помогу вам с оформлением заявки. Вы не одна.       Глаза Эффи заслезились. Не от боли — от чего-то другого. От того, что кто-то всё ещё верит в неё, даже когда она сама себе кажется бледной тенью.              — Спасибо, профессор. Правда, спасибо, — выдохнула она, и в этих словах было всё: признательность, облегчение, крошечная надежда.       Макгонагалл кивнула, вернув себе очки, словно это был знак того, что разговор окончен, но её взгляд ещё долго сопровождал Эффи, пока та выходила из кабинета.       Эффи вышла, чувствуя, как душный воздух разговора и тяжесть мыслей всё ещё клубятся вокруг неё, но в груди, где обычно стоял туман, вдруг вспыхнул крошечный, осторожный огонёк. Она ещё не сделала ни шага по коридору, как вдруг услышала знакомый голос:       — Ну? Она не превратила тебя в броненосца? Или всё-таки в говорящую чайку?       Джордж стоял, облокотившись на стену, скрестив руки на груди, и улыбался ей — своей особенной, чуть насмешливой, но бесконечно тёплой улыбкой. Эффи не ответила — просто шагнула к нему и крепко обняла. Джордж немного удивился, но тут же заключил её в свои объятия, опуская подбородок на макушку.       — Всё хорошо? — прошептал он.       Эффи кивнула, не отрываясь от него, и тогда он отстранился лишь на мгновение, чтобы легко поцеловать её в губы — так, как делают это те, кто больше не боится потерять друг друга.       — Если честно, я уже соскучился. Полчаса без тебя — и всё, начинаются признаки острой эмоциональной зависимости, — пробормотал он, чуть прикасаясь лбом к её лбу.       — Бедный ты, — улыбнулась Эффи, — придётся тебе терпеть вечно.       — Терпеть — это моя сильная сторона, — театрально вздохнул Джордж и, взяв её за руку, повёл по коридору.       Толпа учеников гудела, как рой сов в библиотеке перед сдачей эссе. Возвращение к учебным будням было в самом разгаре, но, несмотря на это, многие успели заметить, как Джордж Уизли и Эффи Тонкс идут, держась за руки. Их взгляд не был показным, но в нём было что-то слишком явное, чтобы это можно было проигнорировать. Несколько девушек бросали короткие взгляды, кто-то уже откровенно шептался, и Эффи уловила даже одну фразу:       — А разве они уже давно не зажимаются по углам?       Эффи чуть сжала пальцы Джорджа. Он, конечно, всё слышал — но лишь закатил глаза.       — Знаешь, — усмехнулся он, — если мы продолжим в том же духе, им придётся сдавать ЖАБА по предмету «Наши отношения».       — Лучше бы они сдали его по тактичности, — буркнула Эффи.       — Слишком амбициозно, — покачал головой Джордж, — А что она тебе сказала? Макгонагалл, в смысле.       Эффи на секунду замедлила шаг. Проговорить это — значило бы сделать мечту более реальной, позволить себе поверить, и тем самым дать почву для разочарования. А она только-только научилась снова дышать, снова ощущать тепло — не хотелось ничего рушить. Пока нет.       — Похвалила мою исследовательскую, — сказала она чуть небрежно, — Сказала, что работа вышла зрелая. Но, знаешь, в этом и твоя заслуга. Ты столько мне помогал. Без тебя я бы и до середины не дошла.       Джордж смягчился. Его глаза стали чуть серьёзнее, чуть глубже — он знал, когда Эффи уходит от ответа, но знал и другое: если что-то по-настоящему важно, она сама скажет, когда будет готова.       — Я вообще гениальный, — отозвался он, сжал её ладонь, а потом добавил уже тише, — Но ты всё сделала сама. Я просто рядом сидел.       — Это и было важнее всего, — сказала Эффи, и в голосе её не было ни грамма пафоса.       Они шли дальше сквозь шум и свет Хогвартса, среди учеников, обсуждений, заклинаний, крошечных и больших чувств, но теперь у неё внутри было немного проще. Немного яснее. Потому что она не была одна.       Они как раз свернули за угол, когда увидели Фреда — тот стоял у колонны и с присущей ему невозмутимостью протягивал какой-то подозрительно мерцающий свёрток юному четверокурснику. Мальчишка нервно оглядывался по сторонам, будто совершал сделку века, и, получив заветную вещицу, рванул прочь с видом человека, которому вот-вот выдадут пожизненный пропуск в кабинет директора.       — Прямо на виду у всего Хогвартса, — протянула Эффи с притворным укором, едва они подошли ближе, — Даже не спрятался за гобелен. Знаешь, после рождественского скандала с вашей улетающей ёлкой, Макгонагалл ведь вынесла вам последнее предупреждение. Кажется, следующее — казнь.       — Ага, но, к счастью, в уставе школы нет пункта о запрете на торговлю в научных целях, — Фред хитро прищурился, — А ещё в уставе не сказано, что наш секретарь может просто испариться на целые каникулы. Так что если наш бизнес накроется, мы с Джорджем оставим в завещании одну единственную виновницу. Эффи Тонкс. Директора в обмороке, финансист в отчаянии, логистика развалилась.       — Прости, — Эффи театрально приложила руку к сердцу, — у меня контракт с нашей дорогой Редакцией. Они тоже требуют внимания. А столько карьер на одной девушке — это уже нарушение санитарных норм.       Фред усмехнулся, покачивая головой, а Джордж просто смотрел на неё с тем самым своим взглядом, от которого Эффи всегда хотелось то ли улыбнуться, то ли заплакать. Она обернулась к нему, мягко коснулась его щеки и быстро поцеловала — ни капли демонстративно, просто с теплотой, будто бы это было нечто столь же естественное, как дыхание.       — Я побежала, — сказала она, — ещё успею поймать профессора Бинса до того, как он уйдёт в свою фазу полной невидимости.       — Удачи, — шепнул Джордж, не отпуская её пальцы до последнего момента.       Эффи побежала по коридору, ловко лавируя между учениками, её мантия развевалась за спиной, как у кого-то, кто привык справляться с хаосом вокруг. Джордж стоял и смотрел ей вслед, будто надеялся, что взгляд сможет дотронуться до неё, даже когда она исчезнет из виду.       — Вы хорошо смотритесь, братец, — заметил Фред с тем редким оттенком серьёзности, который у него случался только в особые моменты, — Прямо как будто так всегда и должно было быть.       Джордж молча кивнул, и только уголки его губ слегка дрогнули — как у человека, который вдруг понял, что мечта, к которой он привык относиться с осторожной нежностью, вдруг стала частью реальности.       — Слушай, — вдруг сказал Фред, опираясь локтями о подоконник, — А ты знал, что Марина меня до сих пор не поцеловала?       Джордж поднял бровь и посмотрел на брата.       — Так ведь ты знал, что с ней всё будет не как с остальными. Она — не из тех, кто сдаётся с первого нападения.       Фред усмехнулся, потерев шею.       — Да, знал. И сам этого хотел, если уж начистоту. Просто… — он замолчал, глядя куда-то в окно, — Просто с Джонсон всё было так легко. Знаешь? Смеялись, дурачились, целовались в кладовке для метёл... никаких заморочек.       Он вдруг замер, как будто сам испугался собственных слов, и поспешно махнул рукой, будто стирая сказанное.       — Ладно, забудь. Не в этом дело. Марина... она не просто красивая. Она умная, настоящая. И с ней мне... ну, как будто хочется быть другим. Лучше. Я даже сам себе иногда не верю, но, кажется, с ней я впервые созрел для чего-то настоящего. Настоящих отношений. Без глупостей. Без бегства после первого конфликта.       Джордж не перебивал. Просто смотрел на брата, с пониманием, которое бывает у тех, кто вместе прожил всю жизнь — от детских фокусов до взрослых чувств.       — Ну так и добивайся, — тихо сказал он, — Она того стоит.       Фред кивнул. В его глазах мелькнула та самая искра, что всегда появлялась, когда он решал идти до конца. Но теперь в ней было не только озорство — теперь в ней было что-то серьёзное. Может быть, даже взрослое.

***

      Небо над Хогвартсом было стальным, низким, словно подвешенным на ледяных нитях — снег то мелко сыпался, то почти прекращался, кружась в воздухе ленивыми хлопьями. Квиддичное поле было покрыто тонким слоем свежего инея, и от каждого удара ног по земле разлетались крошечные ледяные искры. С трибун доносился скрип снега под ногами — туда поднялись трое-пятеро зевак, обмотанных в шарфы, явно пришедших не столько смотреть на тренировку, сколько посплетничать и посмеяться над чьим-нибудь эпичным падением.       Анджелина Джонсон, закатав рукава и сверкнув ледяным взглядом, стояла в центре поля и, судя по голосу, планировала тренировать команду до победного гипотермического финала.       — УШЛИ НА КРУГ! ЖИВЕЙ, Я НЕ ЖДУ НИ ОТ КОГО СЕГОДНЯ СОТРЯСЕНИЯ МОЗГА!       Игроки взмыли вверх, рассекая холодный воздух. Бладжеры с характерной для себя резвостью носились между мётлами, будто тоже почувствовали тоску по настоящим матчам.       Фред медленно развернулся в воздухе, оглядывая поле, как будто искал потерянный завтрак.       — ФРЕД, Я В ТЕБЯ СЕЙЧАС БЛАДЖЕРОМ КИНУ, — рявкнула снизу Анджелина, — ЭТО ТЕБЕ НЕ ВЗРЫВАТЬ ШКОЛЬНЫЕ УНИТАЗЫ, ЭТО КВИДДИЧ!       Фред лениво подплыл на метле ближе к ней, завис в нескольких метрах над землей и с невозмутимым выражением лица отозвался:       — Энджи, у меня ощущение, что ты пытаешься реализовать на поле свои нереализованные амбиции Министра магии. Дай команде дышать.       — Я тебе сейчас так «подышу», что забудешь, как тебя зовут!       — Это я как раз помню. А вот тебя кто назначил сержантом по особым вопросам морали и выносливости? — с невинной улыбкой парировал он.       Рядом со смехом пронеслась Кэти, уворачиваясь от бладжера и хохоча так, что чуть не сбилась с траектории. Ли Джордан, наблюдавший с трибун, уже делал ставки: выгонит Анджелина Фреда с поля сегодня или завтра.       Тренировка продолжалась в нарастающем темпе — Анджелина металась по земле как фурия, гоняя игроков в тактических схемах, которых, по её словам, «не поймет даже мадам Трюк», а по мнению Джорджа, «и не нужно». Метла визжала под напором ветра, мяч просвистывал мимо ушей, щеки горели от мороза и скорости.       Анджелина всё не унималась.       — ФРЕД, Я НЕ ВИЖУ В ТЕБЕ ЗАДОРА! ГДЕ ТВОЯ ЖАЖДА БОЯ?       Фред, ударив бладжер с артистичной небрежностью, прокричал в ответ:       — Задор никогда не покидал мою задницу!       — О, Мерлин, — пробормотала она, — однажды вы сведёте меня с ума. Но до того дня — три круга в темпе, пока не упадёте!       Метлы взмыли в небо.       Холод кусал щеки, пальцы подмерзали в перчатках, снег залетал за воротники. Но никто не ныл. Потому что, несмотря на отмену матчей, несмотря на напасти, турниры и драмы — Гриффиндор оставался командой. Летящей в снежном воздухе, шутящей даже под криками капитана, и никогда, никогда не сдающейся.       Тренировка подошла к концу — метлы приземлились в сугробы, игроки, хохоча и пихаясь, направились к раздевалкам, оставляя за собой следы на заснеженном поле. Анджелина осталась на месте, как будто надеялась, что холодный воздух продует не только легкие, но и мысли, и заодно выветрит ту тяжесть, которая сидела внутри последние недели.       Она стояла, сцепив пальцы в перчатках, и несколько раз глубоко вдохнула, будто хотела вытолкнуть из себя и раздражение, и усталость, и то, чего не решалась назвать. Наконец, она развернулась и направилась в женскую раздевалку, прихрамывая от лёгкой боли в ноге — результат вчерашней отработки нового разворота в воздухе.       Внутри пахло мятным шампунем и разогретыми полотенцами. Алисия Спиннет уже вылезла из душа и стояла у большого запотевшего зеркала, промакивая волосы и нанося на губы блеск. Увидев в отражении Анджелину, она в пол-оборота сказала:       — Ты срываешься на Фреде так, что даже бладжеры отворачиваются от неловкости.       Голос был, как обычно, колючий, но без упрека — наоборот, с каким-то теплом, как будто Алисия старалась говорить обидную правду, но по-дружески.       Анджелина закатила глаза и начала снимать перчатки.       — Ну уж извини, не все умеют справляться со своими чувствами, как ты — с тональным кремом.       — Это была попытка отшутиться? — Алисия повернулась, приподняв бровь, — Не засчитано. Слишком больно вышло.       Анджелина хмыкнула. Она знала. Всё знала. Просто не могла ничего с этим поделать.       Алисия, нахмурившись, сбросила с лица привычную маску насмешливости и вдруг сказала очень просто:       — Ты знаешь, ты стоишь гораздо большего, чем эта француженка. Ну правда. Она… ну, красивая, да. Но с тобой — он был настоящим.       Анджелина задержала взгляд на замерзшем стекле окна. Потом тихо сказала:       — Тут дело не в ней. Она ни в чем не виновата. Это я решила… закончить. Я. И знала, что это будет сложно. Но я не думала, что будет вот так.       В этот момент из душевой, вытирая волосы, вышла Кэти.       — Так-так, что я пропустила? Опять про Фреда? — с любопытством спросила она.       — Всё всегда про Фреда, — вздохнула Алисия и добавила с видом мудреца, — Я тебе говорю, мальчики взрослеют позже. А Фред… это вообще вечный ребёнок. У него ментальный возраст — максимум третьекурсник. Надо принять это как климат Шотландии: холодно, сыро и безнадежно.       Анджелина усмехнулась, но не ответила.       Кэти, натягивая носки, вдруг спросила:       — А как там твой… ну, этот, с которым ты на бал ходила?       — Угу, — мрачно откликнулась Анджелина, — Слинял сразу после того, как я отказалась «пообщаться» в пустом классе. Видимо, не вынес интеллектуального давления.       — Фу, — синхронно и без капли сочувствия сказали Алисия и Кэти.       На какое-то время атмосфера смягчилась — разговор покатился по привычной дорожке: обсуждали, у кого из когтевранок самые жуткие духи, делились сплетнями о преподавателях (у Синистры кто-то завёлся!), обсуждали чью-то новую юбку, которая едва покрывает колени.       Но Анджелина слушала всё как будто сквозь стекло. Смех подруг, звук капель в душе, теплая паровая завеса, запах шампуня — всё это будто шло в параллельном измерении. А внутри неё всё так же покачивалось чувство утраты — не острое, не режущее, но глухое, как отголосок чего-то, что уже ушло, но оставило в теле пустоту.       Она не жалела. Но иногда позволяла себе скучать.       И в эти минуты, как сейчас, всё, что ей хотелось — это снова вернуться туда, где всё ещё было просто. Где можно было просто рассмеяться рядом с ним, не боясь, что станет больно.

***

      Марина шла по четвёртому этажу, в задумчивости вертя в пальцах перо, когда из-за широкой колонны, будто выросший из тени, вынырнул Фред — с той самой ухмылкой на губах, которая обычно предвещала беду, и блеском в глазах, от которого не спасали даже самые жёсткие школьные правила.       — Добрый вечер, мадемуазель, — протянул он с преувеличенной вежливостью, склонив голову, — Как вы смотрите на небольшую авантюру?       Марина замерла на полушаге и скрестила руки на груди, приподняв бровь с нарочитой недоверчивостью, хотя внутри уже, если быть честной, разгоралась лёгкая искра интереса.       — Авантюра? — переспросила она, делая медленный шаг вперёд, — Я надеюсь, это не связано с поддельными письмами от родителей, которые «разрешают пропустить занятия»?       — Я клянусь всем ассортиментом лавки Зонко, — отозвался он с невинным видом, — на этот раз всё безвредно. Ну, почти.       — «Почти» — любимое слово авантюристов и идиотов, — заметила она, но голос звучал мягко, даже чуть игриво, — И что же ты задумал?       Фред обернулся через плечо, будто проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь, затем наклонился ближе и, понизив голос, прошептал:       — Возьми куртку. Через пятнадцать минут — у статуи Одноглазой ведьмы. А дальше... просто доверься мне.       Марина усмехнулась, не сводя с него взгляда.       — Звучит подозрительно. А значит, любопытно.       Он исчез также быстро, как появился, оставив её с тонкой улыбкой на губах и внезапной дрожью в животе — той, что не имеет ничего общего со страхом, но всё с тем предвкушением, которое бывает перед чем-то новым.       Через пятнадцать минут она стояла у указанного места, закутавшись в плотное шерстяное пальто, в котором чувствовала себя скорее актрисой из старой постановки, чем ученицей. Переход был пуст, только из-за угла струился тусклый свет факела. Фред, конечно, уже ждал, опираясь на стену и как всегда — с выражением лица, будто всё в этом мире идёт именно по его плану.       — Пунктуальна, — он склонил голову в полупоклоне, — Начинаю верить что ты действительно не француженка. Где задержка на сорок пять минут и извинения с пафосом?       — Мы флиртуем медленно, но приходим вовремя, — парировала она, подходя ближе, — А ты, я смотрю, цел?       — Пока да. Хотя если нас поймают — меня, возможно, отчислят, а тебя выгонят из школы как иностранного шпиона.       — Ну, тогда стоит хотя бы убедиться, что оно того стоит.       Он усмехнулся и отодвинул каменную панель, открывая узкий проход. Марина взглянула в темноту, сомкнула пальцы на лацкане пальто и шагнула внутрь. Проход был узким, сырым и обвивал подземелье замка, как забытая жила. Фред шёл впереди, ловко увертываясь от капающих сводов и неожиданно низких уступов. В какой-то момент её каблук соскользнул, и она, не задумываясь, ухватилась за его руку.       — Вот мы и дошли до стадии тактильных проявлений чувств, — прокомментировал он не без удовольствия.       — Только не обольщайся, это была рефлекторная реакция, — буркнула Марина, но руку не отпустила.       Несколько шагов они шли молча, прежде чем она спросила:       — И куда мы, собственно, идём?       — В Хогсмид, — ответил он, будто бы речь шла о том, чтобы вынести мусор, — Это магическая деревня рядом с замком. Очень атмосферная: сливочное пиво, кривые вывески, лавки с сомнительной репутацией... романтика, одним словом.       — Я слышала, что туда водят учеников по выходным. Но сегодня, напомни, не суббота?       Фред обернулся через плечо, его глаза сверкнули.       — Вот именно. Во-первых, куда интереснее делать из этого приключение. А во-вторых… Макгонагалл запретила мне идти туда в ближайшие выходные. Маленькое недоразумение с праздничными декорациями. Кто же знал, что ели летают так высоко?       Марина фыркнула от смеха.       — То есть ты нарушаешь запрет и ещё втягиваешь в это меня?       — Я зову тебя на прогулку. Остальное — побочный эффект моего очарования, — сказал он с лёгкой улыбкой, — Ну, идёшь со мной?       Марина посмотрела на узкий, холодный проход вперёд, затем перевела взгляд на его руку, которую до сих пор сжимала, и, слегка качнув головой, усмехнулась.       — Пожалуй, я не против сбиться с курса. Хотя бы на один вечер.       Тайный проход вывел их, как и планировалось, прямиком в подвал лавки «Сладкое королевство» — среди ящиков с мармеладом, пыльных банок с карамельной глазурью и запаха, от которого могло закружиться не только в голове, но и в жизненных ориентирах. Фред ловко распахнул деревянный люк, поднялся наверх, помог выбраться Марине, и, не задерживаясь среди рядов леденцов и шоколадных лягушек, увёл её прочь, будто Хогсмид был его родным двором, а они — влюблённые герои старого французского романа, где каждому вечеру полагается приключение, а каждому приключению — лёгкое безрассудство.       Они дошли до «Трёх Метёл» — старинного, уютного паба с запотевшими окнами, выцветшей вывеской и неизменным ароматом сливочного пива, пропитавшим каждый камень в полу. Едва Фред потянулся к двери, как, кажется, приготовился к обороне — он знал, кто стоит за стойкой, и точно знал, что та не будет в восторге от его появления. Мадам Розмерта, яркая, статная, с безупречно уложенными светлыми волосами и дерзкой улыбкой женщины, которая прожила достаточно, чтобы не удивляться ничему, мгновенно подняла взгляд от стойки. И тут же, прищурившись, нахмурилась.       Фред опередил её первое слово, раскинув руки и шагнув вперёд, словно на театральную сцену:       — Мадам Розмерта! Ваше сияние ослепительно, как всегда. Я поклянусь, что за последние два месяца вы стали выглядеть ещё на год моложе — я всерьёз начинаю подозревать, что вы подмешиваете омолаживающее зелье в своё сливочное пиво.       — Уизли, — не меняясь в лице, произнесла она, не утруждая себя попытками угадать, какой из них перед ней, — Я же ясно сказала: если вы ещё раз появитесь тут в учебное время, клянусь, я сама вас в Хогвартс оттащу — за ухо. Вдвоём. Да и мне не поздоровится, если кто-нибудь из профессоров узнает, что я вас тут пою и кормлю вместо того, чтобы вы сидели за партами.       — Но, мадам, — начал Фред с интонацией, будто оправдывался перед строгой тётушкой, у которой, тем не менее, можно выпросить второй кусок пирога, — профессорам сейчас не до нас. Турнир, драконы, приём делегаций… они и сами забывают, в какой день недели живут. К тому же… — он повернулся к двери и достал из-за спины аккуратный, хоть и слегка примятый, букет синих ирисов и белоснежных магнолий, — …я был бы просто варваром, если бы не принёс это чудо красоты другой.       Розмерта, конечно, удерживалась ровно пять секунд. После чего медленно вздохнула, взяла цветы, глядя на них с выражением обречённой симпатии.       — Хитрый мальчишка… — пробормотала она, запахивая на груди передник, — Хорошо. Один вечер. Один. Но если сюда заглянет кто-то в мантии профессора — вы не мои гости, вы тут… случайно.       Розмерта фыркнула, махнула рукой и проводила их к свободному столику у окна, за которым мир казался вырезанным из открытки — сугробы, лёгкий снежный ветер, мерцающие огни фонарей и лениво проходящие по улице силуэты.       Марина устроилась на деревянной лавке напротив, скинула перчатки и с интересом разглядывала атмосферу заведения — полные кружки, парящие над ними пары, старые картины на стенах и ряды бутылок, будто собранных со всего света. Всё здесь было пропитано уютом и тем особым волшебством, которое приходит только зимой — когда за окном мороз, а внутри пахнет мёдом, сливками и чем-то почти домашним.       — Надо признать, — сказала она, облокачиваясь на стол, — ты умеешь удивлять. Хотя, если бы ты пригласил меня на прогулку по библиотеке — эффект был бы тот же. Я вообще редко выхожу.       Фред усмехнулся, откинувшись назад:       — Ну, тогда я обязан сделать так, чтобы ты не пожалела, что потратила вечер на Уизли.       — А ты уверен, что я его потратила?       Он взглянул на неё с тем искренним, почти нежным вызовом, каким умеют смотреть те, кто смеётся, но всегда внимательно следит за ответом.       — Не уверен. Но постараюсь, чтобы ты захотела потратить и следующий.       Фред вернулся к столику, ловко балансируя двумя кружками сливочного пива, из которых, как положено, поднимались мягкие облака пены, едва не переливаясь через край. Он поставил одну перед Мариной, сел напротив, облокотился на стол и взглянул на неё с лукавой серьёзностью.       — Знаешь, Марина, — начал он, дождавшись, пока она сделает первый глоток, — я убедился, что ты смелая девчонка. Уверен, у тебя в голове всё на месте. Но объясни мне, ради Мерлина, что ты вообще делала среди желающих лезть в Турнир? Там же, по слухам, на каждом этапе — чуть ли не верная смерть. Ты вроде не из тех, кто добровольно идёт калечиться ради спортивного интереса.       Марина, держа кружку обеими ладонями, чуть усмехнулась, но взгляд у неё был усталый, задумчивый. Несколько секунд она будто подбирала правильные слова — не те, что хочется сказать, а те, которые можно.       — По правде говоря… — она сделала ещё глоток, потом снова посмотрела на него, — Я просто хотела сбежать. Шармбатон — это ужас. Школа, где даже стены требуют, чтобы ты улыбалась и держала спину ровно. Ещё один год, и я задохнулась бы. Турнир стал… просто возможностью. Последним шансом. Выйти из-под купола.       Фред немного нахмурился.       — Неужели там всё настолько плохо?       Марина кивнула, и на этот раз улыбки в её лице не было вовсе.       — Там всё до невозможности фальшивое. Как театральная декорация, где никто не говорит то, что думает. Не смеётся по-настоящему. Мне не хватает свободы… той настоящей, с запахом мха, ветра, книг и разговоров в три утра. Знаешь, такой, как она была в Ильверморни.       Фред, почувствовав в её голосе горечь, провёл ладонью по волосам, чуть откинулся на спинку лавки и, будто пытаясь отогнать тень, с полуулыбкой спросил:       — Так ты действительно не француженка?       Марина хмыкнула, и в этот раз — по-настоящему, с лёгкой иронией, вернувшей ей ту игривую искру в глазах.       — Родилась в Штатах. Мама — американка, папа наполовину француз. Я училась в Ильверморни с первого курса. А потом они развелись. Отец увёз меня во Францию… просто поставил перед фактом. Новая страна, новая школа, новый язык, новая я.       Она на секунду замолчала, отвела взгляд в сторону. Пальцы чуть сжались на кружке, словно от холода, которого не было.       — Извини, — пробормотала она, — я просто… скучаю по маме. И иногда ненавижу, что мне даже не дали выбора.       Фред не стал тянуть за оборванную нить. Он знал, как это — когда внутри клубок, с которым не хочется ни делиться, ни распутывать. Поэтому он подался вперёд, улыбнулся мягко, без подколов.       — Ты мне ничего не должна, знаешь? Не обязана изливать душу. Особенно Уизли — мы обычно души наоборот заталкиваем поглубже, чтобы не мешались.       Марина кивнула, чуть смутившись от его такта. И сама, словно бросив спасательный круг, перебросила разговор на новый берег:       — А как ты узнал о тайном проходе?       Фред, как по команде, заулыбался шире и выразительнее, вновь превращаясь из собеседника в шоумена:       — Ах, миледи, это секрет, передаваемый из поколения в поколение… если поколением считать нас с Джорджем. У нас раньше была карта. Не простая, а волшебная. Показывала весь Хогвартс — комнаты, людей, даже привидений. Мы её унаследовали от одного легендарного братства, а потом передали Гарри. Поттеру. Он, знаешь ли, парень с потенциалом.       Он сделал паузу, наклонился к столу и с заговорщицким видом продолжил:       — Но даже без карты… мы с Джорджем сами как ходячий план замка. Все маршруты, тропинки, лазейки и ловушки у нас в крови. Вот, хочешь — продемонстрирую.       Фред взъерошил волосы, задорно поднял футболку чуть выше пупка и, стуча пальцем по обнажённому боку, заявил:       — Видишь? Вот тут — путь в кухню. Чуть выше — библиотека. А вот тут — проход в подземелья. Правда, карту не видно без специального заклинания. Очень сложного. Очень. Нужно быть Уизли.       Марина прыснула в кружку, еле удержавшись от того, чтобы не расплескать пиво.       — Безумец.       — На все сто, — с удовлетворением подтвердил он, вновь натягивая одежду, — Но зато со мной не скучно. А это, поверь, куда ценнее, чем грамота за примерное поведение.       Она подняла на него взгляд — всё ещё улыбаясь, но уже немного по-другому. Теплее. Тише. Глубже.       — И правда, — сказала она, — С тобой не скучно.       Когда они вышли из «Трёх метёл», вечер уже начал понемногу сгущаться, рассыпая над Хогсмидом мягкий синий полумрак, в котором ещё золотыми пятнами горели витрины. Улицы были усыпаны свежим, нетронутым снегом — он лежал ровным слоем на черепичных крышах, карнизах и вывесках, а в воздухе всё ещё чувствовался тёплый след недавнего Рождества: запах корицы, хвои и немного сладкой дымки.       Хогсмид в это время года был похож на ожившую рождественскую открытку: яркие гирлянды, не до конца снятые со ставень, светящиеся окна с кружевными занавесками, на которых сплелись морозные узоры, и лёгкий пар, поднимающийся от уличных чайников у кондитерских лавок. Где-то играла магическая музыка — медленная, с нотами колокольчиков и скрипки, — а в витрине «Сладкого королевства» какой-то автоматический снеговик кивал проходящим, словно приветствуя старых друзей.       Фред и Марина шли медленно, без спешки, оставляя за собой две цепочки следов на свежем снегу. Они болтали обо всём и ни о чём — о том, как странно бывает чувствовать себя свободным всего на пару часов, как будто вырвался на поверхность из-под воды, о том, как сложно быть собой, когда вокруг только и делают, что лепят из тебя кого-то другого.       — Мы с Джорджем, — сказал Фред, закатывая рукава и пряча руки в карманы куртки, — давно мечтаем открыть собственный магазин. Всё, что мы придумываем, наконец-то собрать в одном месте. Полки, витрины, таблички вроде «Не трясти — может взорваться». Или: «Не кормить до полуночи». Знаешь, как в сказках, только по-настоящему.       Марина взглянула на него с искренним интересом:       — Так вы из-за этого хотели попасть на Турнир? Из-за денежного приза?       Фред усмехнулся, скинул снежинку с плеча.       — Ну, в том числе. Хотя, конечно, идея побегать по арене с горящей задницей — особенно, если буквально — звучала заманчиво. Мы с Джорджем не из тех, кто отказывается от зрелищ. Но… правда в том, что эти деньги могли бы многое изменить. Мечта, знаешь, становится реальностью, когда у тебя хватает на аренду помещения и хотя бы пару табуреток.       Он помолчал, снег тихо скрипел под ногами, дыхание стлалось в воздухе белым паром.       — Мы не из самой богатой семьи, — продолжил он, не глядя на неё, будто просто озвучивал мысль, — Нас семеро, и мама с папой и так делают невозможное. А нам бы хотелось, чтобы Джинни и Рон не донашивали чужие мантии, не затачивали перья, которыми уже писали трое до них. Не потому что стыдно — нет, у нас хорошая семья. Просто… было бы здорово, если бы они могли начать путь чуть легче, чем мы. Знаешь?       Фред говорил спокойно, без жалости к себе, без притворной скромности. Открыто, честно. Он доверял ей — и это было куда важнее любых эффектных фраз.       Марина остановилась. Снег сыпался крупными хлопьями, мягко ложась на её волосы и плечи. Она посмотрела на него, глаза её блестели от света ближайшего фонаря и чего-то невидимого, сокровенного.       — Это очень благородно, — сказала она тихо, — Ты… ты совсем не тот, кем я тебя считала в тот день, когда впервые увидела тебя перед Кубком. Я подумала: «Вот и он — типичный шутник. Любит повыпендриваться, не знает, куда деть руки и голос, когда не несёт ахинею». А оказалось, ты —…       Она не закончила.       Фред сдвинулся ближе. Снег, фонарь, тёплый свет из окон — всё вокруг будто замерло. Он посмотрел на неё и, как бы невзначай, спросил:       — А сейчас ты кем меня считаешь?       Марина чуть улыбнулась, подошла ближе.       — Тем, кто меня удивил.       И тогда Фред склонился ближе, как будто двигался сквозь замедленное время. Он не торопился — он будто прислушивался: не убежит ли она, не дрогнет ли. Но Марина не двинулась с места. Только глаза её чуть прищурились, и уголки губ дрогнули в еле заметной улыбке, слишком тихой, чтобы быть игрой.       И он её поцеловал.       Осторожно, будто боялся нарушить хрупкость этого мига. Но в этом прикосновении губ было всё: признание, обещание, тепло, которое не нужно объяснять. Марина не отстранилась — наоборот, сделала шаг вперёд, уткнулась рукой в его куртку, словно хваталась за него, как за точку опоры. И ответила на поцелуй с такой бережностью, будто боялась, что он растворится, если дышать слишком резко.       Снег продолжал падать. Где-то позади мерцали огоньки рождественской гирлянды, слышалась приглушённая музыка из ближайшей лавки. А между ними была тишина — такая, в которой сердце слышно громче слов. И эта тишина стала их моментом.