Не для печати

      Свет в большом каменном коридоре был такой, будто замок вдруг забыл, что он зимний. Сквозь витражи лучи солнца падали мягкими, золотыми мазками, играя на лицах, волосах, плечах. Джордж стоял у стены — будто просто отдыхал, будто просто ждал кого-то, но взгляд его не отрывался от одной фигуры.       Эффи смеялась. Ее голос — звенящий, ясный, чуть хрипловатый от утреннего эфира — казался почти неземным на фоне обычного школьного гула. Подружки что-то говорили, наскакивали, размахивали руками, а она слегка пригибала голову, поднимала брови, отвечала коротко, но улыбалась — широко, по-настоящему. Свет цеплялся за её пряди, вытягивая в них мягкие угольные блики. Он подчеркивал тонкую шею, изгибы ключиц, длинные ноги, такие — какие даже форма Хогвартса не могла спрятать. И всё в ней было живым, теплым, пугающе прекрасным.       Джордж знал её с детства. Знал, как она шутит, когда ей страшно. Знал, как дрожат её пальцы после бессонных ночей. Знал о боли, которую никто не видел. Но сейчас он просто смотрел на неё как на девчонку, которую хочет, черт возьми, до дрожи. Хочет — не просто телом. Хочет быть рядом. Хочет всё знать. Быть последним, кого она видит перед сном. Быть первым, кто услышит её смех. Быть тем, кому она позволит прикасаться, не опасаясь, что ранит.       И где-то в груди — почти физически — что-то щелкнуло. «Моя.»       Эффи лежала на животе его кровати, как будто ей здесь было самое место. Она болтала ногами в гольфах, медленно, лениво, как будто играла музыку, которую никто не слышал. Юбка задралась чуть выше, чем позволял бы школьный устав, и Джорджу стоило немалых усилий не выдать, как дрожит внутри всё от одного только взгляда на эти бедра, округлые, мягкие, живые.       Тепло от камина уже почти ушло. В воздухе — только остатки уютной дневной суеты: запах пергамента, щепотка глупого смеха, чуть-чуть дыма от фейерверков, которыми близнецы пугали весь замок.       Она что-то рассказывала — может, о Ли, может, об эфире, может, о том, как кошка Филча уронила радио, — но слова размывались в его голове. Он видел только её губы. Только ресницы, вздрагивающие на свету. Только маленькую родинку на виске, которую раньше не замечал.       — Джордж, — прошептала она, привстав, лицо прямо у его лица. Губы — в полусантиметре. Глаза — глубже, чем можно выдержать, — Может, так ты начнёшь меня слушать?       И прежде, чем он ответил, она коснулась его губ. Тепло. Медленно. Почти невесомо.       Поцелуй стал точкой невозврата — не потому, что был резким или страстным, а потому что был настоящим. Он целовал её, как будто боялся, что спугнёт. Как будто это был сон, который он умолял не заканчиваться. Её пальцы скользнули к его затылку, зарываясь в волосы, а он, сдерживая дыхание, медленно опустил ладонь на её талию, ощущая тепло даже через ткань.       Он целовал её шею — медленно, будто считал пульс. Плечо, впадину ключицы, участок кожи у края лифа. Её дыхание стало неровным, губы приоткрылись, и Джордж почувствовал, как её пальцы вцепились в его запястья — крепко, будто она боялась, что он исчезнет.       Он наклонился над ней, вбирая каждую деталь — изгиб живота, дрожащие линии бедер, влажный блеск губ, приоткрытых от нетерпения. Эффи лежала полураздетая, волосы разбросаны, дыхание участилось. В её взгляде было что-то голодное и чистое одновременно — как у человека, впервые решившего не бояться желания.       Он скользнул вниз — губами, ладонями, дыханием. По груди — задержался на соске, обвел языком, слегка прикусил, и она едва не выгнулась. Потом дальше, ниже. Бёдра Эффи уже непроизвольно раздвинулись, впуская его как будто до самой сути.       И он коснулся её — языком, нежно, несуетливо, не требуя ничего. Просто слушая. Как тело отзывается. Как дыхание сбивается. Как бёдра слегка дрожат.       — Джо… — выдох, почти всхлип.       Он продолжал — кругами, медленными, глубокими. Дал ладоням лечь на её талию, удерживая её, когда она начала извиваться. Его язык знал её ритм раньше, чем она сама поняла, что подходит к краю. Он сосредоточился на клиторе — то мягко касаясь, то чуть сильнее надавливая, пока её стоны не стали отчётливее, грудь не вздымалась чаще, а пальцы не вцепились в простынь.       — Не останавливайся… пожалуйста… — её голос дрожал, уже неуверенный, как шаг по льду перед тем, как он треснет.       И он не остановился.       Она пришла волной — захлестнувшей, протяжной, как вдох после долгого погружения. Её бёдра задрожали, спина изогнулась дугой, из горла сорвался не звук — крик. Она прикусила губу, чтобы не закричать громче, но всё равно не смогла сдержать — тело само выговаривало восторг.       Он подождал, пока дыхание её замедлится, пока дрожь уйдёт, пока она не откроет глаза и не улыбнётся — растерянно, немного виновато, но так по-настоящему, как бывает только после полного доверия.       — Я… — выдохнула она, — не знала, что это вообще возможно… вот так.       Джордж скользнул обратно вверх, обнял её, прильнул щекой к её лбу.       — Всё, чего ты заслуживаешь, — сказал он, — И это только начало.       Она перевернулась и прижалась к нему, её тело скользнуло по его, тёплое, уверенное. В её движениях не было ни смущения, ни робости — только принятие, зрелое и тихое, как вечерний свет. Она мягко стянула с него остатки одежды, её пальцы касались его с нежностью, будто запоминали на ощупь, не спеша, не торопя. Он затаил дыхание, когда её ладони коснулись самого уязвимого — но не только от желания, а от того, как осторожно и бережно она это делала.       Он медленно опустился над ней, поддерживая её за спину, словно боялся сломать. Их тела сомкнулись не спешно, не в порыве, а как две половины, долго идущие друг к другу. Он вошёл в неё мягко, будто растворился в ней. Она зажмурилась, выдохнула — не от боли, а от полноты. Их дыхание слилось, их кожа была единой границей.       Он двигался в ней размеренно, будто плыл в ритме её сердца, слушая каждый её вдох, чувствуя, как её бёдра приподнимаются навстречу. Они почти не говорили — всё было в касаниях, в долгих взглядах, в том, как пальцы сжимались, теряясь в волосах, и как её губы искали его, снова и снова.       Джордж ускорился, но не теряя этой тонкой грани, не теряя её. И когда всё внутри сжалось, когда волна захлестнула его целиком, он прижался лицом к её шее, зарываясь туда, где было тихо и безопасно. Его тело дрожало от разрядки, от облегчения, от слишком сильного чувства, которое никак не могло улечься.       Они лежали в полутемноте — кровать чуть взъерошена, одеяло сбилось на край. Шум из общей гостиной звучал отдалённым эхом: кто-то засмеялся, кто-то уронил карты. Но всё это было не здесь. Здесь — только двое.       Эффи лежала на спине, волосы её раскинулись по подушке, одна нога чуть задрана, гольф сбился к щиколотке. Грудь всё ещё поднималась в ровном, но чуть учащённом дыхании. Джордж лежал на боку, подперев щёку рукой. Смотрел. Просто смотрел.       Пальцы его медленно скользнули по прядке её волос, зацепились, намотали на палец. Осторожно, как будто её волосы — шёлковые ленты, и он не хочет их порвать. Он что-то нашёптывал себе в уме, но вслух не говорил ничего.       — Ты ведь всё ещё смотришь на меня, да? — тихо спросила она.       — Угу.       — И что там нашёл?       — Всё.       Она повернула к нему лицо, и сейчас в её взгляде не было ни иронии, ни защиты. Только усталое, чуть удивлённое тепло. Как будто она ещё не до конца верила, что заслуживает того, как на неё смотрят.       — Не смотри на меня так, Джордж.       Он кивнул. Но взгляд не отвёл. Прядь снова обвилась вокруг пальца.       — Я просто смотрю. Ты разрешила.       Она чуть сжалась, но не отстранилась. Лишь прижалась лбом к его плечу.       — Мне с тобой… очень спокойно, — прошептала, — Это… странно.       — Почему?       — Потому что обычно у меня внутри как будто что-то гудит. Или полыхает. А рядом с тобой — просто… тихо.       Он не стал говорить «так и должно быть». Не стал обещать, что всегда будет так. Он только обнял её крепче, прижав ладонь к её спине, где билось сердце — быстро, но ровно.       — Ты такой дурак, — сказала она тихо, почти ласково.       Он рассмеялся — не громко, чтобы не спугнуть момент. А потом снова накрутил прядь её волос на палец.       И пока он делал это, Эффи не думала о завтрашнем дне. Только о том, как сейчас можно просто лежать рядом. И не бояться.

***

      В редакции царил творческий бедлам — иначе и быть не могло. Перья летали по воздуху, кто-то спорил над заголовками, печатная машинка, казалось, билась в припадке, а Ли Джордан, как всегда, носился по комнате с видом заговорщика, хранящего неведомую миру правду.       — Я всё ещё говорю — это не просто золотые яйца, — вещал он с обострённой интонацией пророка, которому пока никто не поверил, — Это код, послание, ключ к тайне второго испытания. Чемпионы что-то скрывают, и мы это узнаем!       — Может, они просто в шоке после драконов и решили помолчать? — с ленцой протянула Эффи, не отрываясь от редактуры материала о студенческом музыкальном коллективе, который разошёлся ещё до первого концерта.       — Нет, нет и ещё раз нет! — Ли театрально забрался на стул и воздел руку к потолку, — Vox Hogwarts не боится истины! Мы докопаемся до сути, даже если придётся завербовать всех домовых эльфов замка!       — Лучше завербуй кого-нибудь, кто умеет записывать эфир без помех, — проворчал звукорежиссёр Пит, хлопая по старому радиопередатчику, издающему мерзкий фон.       На стене с заголовками уже висели свежие наброски:       «Золотые яйца: украшение или шифр?»       «Почему Чемпионы стали подозрительно молчаливы?»       «Уроки паранойи с профессором Трелони: скоро ли смерть?»       «Какой ты предмет, если ты яйцо?» (редактор вычеркнул это, но кто-то уже дописал: "я — омлет")       Ли же не унимался:       — Я уже отправил Джастина на разведку. Он пытался пролезть в спальню Флёр под видом младшего брата… но его уволокла в сторону мадам Максим. У неё нюх на такие выходки. Но план «Совы с микрофонами» ещё в силе!       — Ты с ума сошёл, — засмеялась Эффи, — Ты правда веришь, что они раскроют подсказку на весь замок?       — Нет, — сказал Ли, спрыгивая со стула, — но я верю, что у нас есть шансы узнать её первыми. Чемпионы уже столько времени с этими яйцами нос клюют. Кто-нибудь точно проговорится. Или напьется. Или влюбится и расскажет по глупости. Так всегда бывает.       Эффи хмыкнула, прислоняясь к подоконнику, заваленного свитками и кофейными чашками. Она любила это место. Сумбурное, тёплое, полное бреда, громких голосов и невероятных теорий. Здесь можно было забыть на время обо всём — о своих проблемах, о предстоящих экзаменах, даже о том, что внизу, под каменными сводами, кто-то из твоих друзей готовится ко второму испытанию, возможно, самому опасному в своей жизни.       — Хорошо, — сказала она наконец, — но если ты ещё раз пошлёшь кого-нибудь под прикрытием младшего брата, я лично заставлю тебя редактировать колонку о жизни гномов в туалетах.       Ли лишь подмигнул.       — Сделка. Но если кто-нибудь запоёт на тему яйца — я первый в эфире.       В радиорубке было тепло и приглушённо. На столе между Эффи и Ли лежали исписанные пергаменты, кружка с остатками остывшего какао и радиоэфирная сетка, напоминающая странную настольную игру, в которой каждый ход был помечен то дурацкой шуткой, то важной новостью, то загадочным «экстренный выпуск — если кто-то умрёт».       Ли вытянулся в кресле, закинув руки за голову и уставившись в потолок.       — Ну вот, среда у нас свободна. Можно будет сделать музыкальный эфир… Или, — он приподнялся, — устроить тематический выпуск: «Самые безумные теории о втором испытании».       Эффи хмыкнула, делая пометку. Потом, словно между делом, спросила:       — Слушай, а как там… эта твоя «Школа молодого журналиста» от «Ежедневного пророка»? Ты же туда ездил летом?       — Ага, — Ли улыбнулся, с неприкрытой гордостью, — Хотя формально они берут только с семнадцати, но… ты же знаешь меня. Я и в Гринготтс бы попал, если б мне не было так лень строить многоходовки.       Эффи с усмешкой качнула бровью:       — Говорят, там всё не так уж и круто. Типа выжимают вдохновение, учат переписывать пресс-релизы.       — Не совсем, — Ли покачал головой, — Конечно, там хватает скучных зануд и самодовольных клерков, но есть и крутые ребята. Те, кто действительно умеет видеть суть. Я у одного лектора до сих пор кое-чему учусь — как подавать материал, чтобы даже Минерва заинтересовалась. А потом, — он сверкнул глазами, — когда я стану главным редактором Пророка, я всё там переверну. Газета снова станет настоящей. Громкой. Настырной. Опасной.       Эффи засмеялась — мягко, но искренне. Ли заразительно верил в своё дело. И, что удивительно, эта вера была крепкой. Без позы. Без пафоса.       Она опустила взгляд на свои записи и вдруг, сама не зная зачем, проговорила:       — А мне Макгонагалл предложила подумать об учебе на журналиста в Америке. Институт, стипендии, всё серьёзно.       Ли поднял брови:       — Ух ты. Эфф, это же классно. Ты должна попробовать. У тебя и язык, и голова, и талант — всё на месте. Ты справишься.       — Может быть, — тихо ответила она.       Страх подкрадывался медленно, как сырой вечерний туман, расползаясь по сознанию — холодный, вязкий. Потому что одно дело — получить шанс, а совсем другое — позволить себе поверить, что ты вправе на него претендовать. Иногда казалось, будто будущее для неё — это комната с запертой дверью, к которой у всех есть ключ… кроме неё.       Но вслух она сказала лишь:       — Просто… сложно всё это. Я не могу вот так взять и всё бросить. Уехать. Здесь моя семья, здесь… Джордж.       Имя прозвучало не как признание, а как якорь, за который она держалась в мире, который казался ей слишком зыбким.       Ли не стал переспрашивать. Он понял, или почти понял.       Он просто слегка кивнул и подвинул к ней её кружку. Какао почти остыло.       — Тогда мы пока просто допишем расписание, а?       Эффи кивнула.       Потому что иногда легче делать эфир на завтрашний день, чем думать о завтрашнем дне. Особенно когда ты не знаешь, сколько их у тебя впереди.       И тут, как по команде, дверь в радиорубку распахнулась с грохотом, будто в неё влетела метла, потерявшая тормоза.       — Беда! — заорал Энтони Рикетт, запыхавшийся, с перекошенным лицом, держа в руках свежий экземпляр школьной газеты, — Беда! Мы напечатали не то фото!       — Что ещё? — обречённо протянул Ли, поднимаясь со стула.       — Вместо портрета профессора Бербидж в честь ее юбилея мы… — Энтони сглотнул, — Мы загрузили снимок директора Диппета в пижаме. В пижаме!       — Что?! — одновременно воскликнули Эффи и Ли, вырывая газету у него из рук.       На главной странице, среди торжественных заголовков и поздравлений, действительно красовался бывший директор Диппет, пойманный в кадр на утреннем совещании, в клетчатых тапках и пушистом халате, с непокорной шевелюрой.       На секунду повисла гробовая тишина.       А потом Ли разразился смехом, за которым вскоре не выдержала и Эффи.       — Кто ж тебя, Рикетт, вообще подпускал к макету? — пыталась выговорить она, хватаясь за живот.       — Я думал, это резервное изображение! — заскулил Энтони, — Я всё перепутал, когда заменял шрифт!       — Ну, теперь точно можно считать этот выпуск праздничным, — хмыкнул Джордан.       — Прекрати, — отмахнулась Эффи, утирая слёзы от смеха, — Ладно, давай срочно перепечатывать.       Троица тут же принялась за дело — быстро, слаженно, со смехом, руганью и сбивчивыми комментариями.

***

      Анджелина шла по коридору в сторону Большого зала, зажав под мышкой потрёпанный блокнот с пометками по игре. Мысли путались, как волосы после полёта без шлема — каждый раз, как она возвращалась к схеме передачи квоффла, казалось, что комбинация попросту не могла работать. Прокручивая в голове очередную вариацию, она почти не видела, куда идёт, не слышала гомона вокруг и даже не заметила, как гул за столами начал сменяться перешёптываниями. Она сжала лямку сумки чуть крепче и свернула к гриффиндорскому столу, надеясь хотя бы перекусить, прежде чем снова уйти в тренировки — и в тот самый миг, когда сделала шаг в сторону скамейки, произошло столкновение.       — О, чёрт, прости! — раздалось тонко и испуганно, — Я правда не видела!       Анджелина замерла, моргнула, ощутила, как по груди и рукаву тонкой тренировочной мантии растекается липкий, терпкий тыквенный сок. Капли стекают по ткани, впитываются в манжеты. На секунду ей показалось, что она стоит на месте аварии, где что-то важное сломалось, но ещё не поняла — что именно.       — Прости, — снова прозвучало, — Черт, дай я это уберу. Пожалуйста. Это ужасно.       Она подняла глаза. Перед ней стояла девушка — с густыми кудрями, стянутыми в небрежный пучок, и серыми глазами, полными смятения. И только сейчас, будто сквозь вату, Анджелина поняла, кто это.       Марина.       Та самая. Та, с которой теперь был Фред.       — Всё в порядке, — отозвалась Анджелина медленно, хотя внутри у неё что-то упало и отдалось глухим эхом в солнечном сплетении, — Просто сок.       — Это моя вина. Идём, пожалуйста. Туалет рядом. Я… очищу. Ну, одежду.       Марина уже взяла её за запястье — аккуратно, не властно, но с тем упорством, с каким помогают человеку, который вот-вот сядет на землю от растерянности. И Анджелина, не успев даже обдумать, не успев напрячься, пошла за ней — будто позволила на секунду собой управлять.       Дверь в туалет захлопнулась за ними мягким эхом. Пространство отражалось в зеркалах, воздух был наполнен запахом мяты от каких-то школьных очищающих чар. Марина вытащила палочку с молниеносной уверенностью и начала работать — не суетясь, но энергично. Тыквенный сок испарялся с ткани, оставляя после себя лёгкий пар и чуть сладковатый запах.       — Серьёзно, — пробормотала Марина, не глядя в глаза, — я ужасно неловкая. Я обычно такая не... — она махнула рукой, словно и не знала, что именно она «не», — У тебя был очень сосредоточенный вид. Прямо как у меня, когда я думаю о новых заклинаниях. Только у тебя, наверное, квиддич?       Анджелина не сразу ответила. Она стояла перед зеркалом, наблюдая, как чужая девушка — слишком вежливая, слишком внимательная — стирает с неё липкую ошибку, и при этом её пальцы так уверенно скользят вдоль ткани, что это само по себе казалось почти интимным.       — Да, — коротко кивнула она, — Квиддич.       — Я помню тебя со схемами, — продолжила Марина, всё ещё занятая воротником, — Что ты капитан. Эффи говорила, что у тебя реакция, как у молнии, и ты можешь сделать два паса в воздухе, даже если держишь кого-то на плече.       Анджелина чуть дернулась. Имя Эффи, как ни странно, прозвучало спасением. Она позволила себе выдохнуть, почти улыбнулась.       — Ну, похоже, Эффи пора сменить карьеру и заняться моим пиаром.       Марина наконец подняла взгляд. И только тогда Анджелина увидела — не только вежливость, не только открытость, но и какое-то почти болезненное стремление быть правильной. Не хорошей — а именно правильной. Вежливой. Осторожной. Как будто она боялась, что при любом неловком слове пол треснет под ней.       И только тогда Анджелина поняла — Марина не знает. Не знает, кто она.       И это знание вдруг стало тяжёлым, как гиря в кармане.       Она сглотнула, провела ладонью по рукаву, уже совершенно сухому. И произнесла с той самой долей спокойствия, которую столько раз отрабатывала на поле, под прессингом и гулом трибун:       — Мы с Фредом… раньше встречались. Осенью. Почти год были вместе.       Марина замерла.       Пауза.       — А, — сказала она, — Этого я не знала.       Глаза у неё остались открытыми — ни всплеска, ни страха, ни упрёка. Только лёгкое движение головы. Как у человека, который услышал что-то важное — но пока не знает, как с этим быть.       И Анджелина подумала, что, может быть, это не худшее из всех возможных столкновений.       — Это ничего не значит, — вдруг заговорила Анджелина, всё ещё глядя в зеркало, словно пыталась говорить не с Мариной, а с отражением — или даже с собой самой, той, что всё ещё не знала, что вот-вот столкнётся с прошлым, — Просто… чтобы ты знала. Мы расстались. Всё давно кончено.       Тон её голоса был ровным, почти деловым. Словно она отвечала на вопрос преподавателя на экзамене — коротко, без эмоций, только по сути. И всё же под этой ровностью дрожал тонкий нерв, почти неощутимый, но настоящий.       Марина не ответила сразу. Она поджала губы, сложила палочку обратно в манжету — и вдруг сделала шаг ближе, став чуть сбоку, чтобы видеть Анджелину не в отражении, а по-настоящему. И уже тогда, когда пауза затянулась ровно настолько, чтобы стала ощутимой, сказала:       — Я не из тех, кто видит в других девушках угрозу. Даже если в Шармбатоне у нас у каждой чуть ли не табличка на лбу с надписью «единственная и неповторимая», — она усмехнулась мягко, — Но на деле я верю в другое. Мы не соперницы. Мы сестры. По этой странной, изнурительной женской линии, где нам вечно приходится доказывать, что мы достаточно умны, красивы, спортивны, интересны. Я, честно, устала от этой игры.       Она чуть наклонила голову, внимательно вглядываясь в лицо Анджелины.       — Так что тебе не нужно объяснять мне, что было. Или оправдываться. Я не считаю, что твоё прошлое с Фредом — это что-то, что нужно сглаживать, прятать или прятаться от него самой.       Анджелина первый раз с их встречи по-настоящему посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло что-то почти детское — мгновенное, неуловимое: уязвимость, которую та, как правило, прятала за остроумными колкостями и спортивным азартом. Она не ожидала услышать это. Не от неё. Не так.       — Ты странная, — сказала она наконец, но без злобы, почти с восхищением, — Знаешь это?       Марина рассмеялась. Быстро, легко. Как человек, которому не надо скрывать себя.       — Говорили. Не один раз.       Обе девушки на секунду рассмеялись — не громко, а в том редком согласии, которое возникает, когда двое разных вдруг нащупывают один и тот же нерв.       — Знаешь, — медленно произнесла Анджелина, — если бы мне кто-то раньше сказал, что ты окажешься… вот такой, я бы, наверное, не поверила.       — «Вот такой» — это какой?       — Настоящей, — честно ответила она, — Не из их пыльного Шармбатона.       Марина улыбнулась — немного грустно, немного по-взрослому.       — Ну, мы все не оттуда, где родились. А оттуда, где стали собой.       Анджелина кивнула. Неуверенно, но по-настоящему. И в этом кивке было больше принятия, чем в десятке извинений.       Они обе молчали, и в этой тишине, на фоне редкого плеска воды из старинного крана, не было ни вражды, ни ревности — только странное, хрупкое согласие двух девушек, стоящих на разных берегах одной реки, но всё же смотрящих друг на друга не как на отражение, а как на живое, равное.