Не для печати

      Лес дышал влажной тишиной. Сквозь верхушки деревьев сочился тусклый, рассеянный свет, будто восходящая в небе луна пробивалась сквозь густую вату облаков. Всё вокруг было недвижимо, как картина: ни шелеста, ни шороха, ни зова совы в вышине. Воздух стоял тяжелый и тягучий, как перед бурей.       Эффи стояла, опустив руки вдоль тела, в темно-зелёной тени под низким навесом ветвей. Сквозь редкие просветы листвы свет ложился ей на плечи — серебряными, почти потусторонними пятнами.       Он стоял за её спиной, почти касаясь — ладони замкнулись у неё на животе, дыхание горячо касалось кожи шеи. В этой тишине оно казалось слишком громким, живым, нетерпеливым. Оливер медленно опустил голову, зарываясь лицом в изгиб между плечом и шеей, как будто мог снова найти в ней то, что уже было потеряно.       Эффи не отстранялась. Но и не двигалась.       По её щекам катились слёзы — не порывисто, не судорожно, а тихо, как будто они сами находили себе путь, без её участия. Губы её были плотно сжаты, в плечах не дрогнул ни один мускул.       — Не надо, — прошептала она наконец. Голос её был низким, матовым, почти неслышимым, — Оставь меня, Оливер.       Он вцепился в неё чуть крепче. Глухо, надломленно выдохнул:       — Я не могу. Эфф, я не могу… Я не хочу терять тебя… так.       На этих словах она, будто тронутая внезапной болью, резко вывернулась из его объятий. Руки Оливера бессильно повисли в воздухе. Эффи развернулась — и взглянула ему в лицо. В её глазах не было гнева. Только усталость. Такая, что её хотелось обнять вместо неё самой.       — А как, Оливер? — тихо спросила она, и голос её дрожал не от злости, а от того, что подступало под самое горло, — Как ты хочешь меня потерять?       Он открыл рот, но слова не шли. Только глаза метались по её лицу, пытаясь найти в нём хоть тень прощения.       — Ты хочешь, чтобы я продолжала ждать тебя, как идиотка? Чтобы ты катался по сборам, улыбался на обложках «Спортмага», давал интервью с наигранной скромностью, а я… — она сглотнула, чувствуя, как грудь сдавливает, — …а я сидела дома и надеялась, что ты не переспал с какой-нибудь девчонкой с трибуны?       — Это не так… — прошептал он, шагнув к ней.       — Нет, — резко, но без крика, остановила она, — Не приближайся.       Он застыл. Ветер, которого не было прежде, вдруг пронёсся по листве — в единственном, коротком, ломком порыве. И снова — тишина.       — Я хреновый человек, — сказал он, и в голосе его была и злость, и бессилие, — Я… я не знал, как. Как быть. Как справляться. Всё вышло из-под контроля. И я…       — …и ты не думал обо мне, — Она произнесла это с такой отчётливой ясностью, что он чуть пошатнулся, словно эти слова толкнули его, — Не думал, каково мне. Как больно мне.       Он закрыл глаза. Плечи его опустились. Он выглядел вдруг моложе и слабее, чем был когда-либо.       — Я скучаю, — прошептал он, — Каждый день.       — Тогда отпусти меня, — сказала Эффи. Тихо. Почти с нежностью, в которой горело последнее тепло их сгоревшего дома, — Пожалуйста. Не делай мне ещё больнее.       Он смотрел на неё, как человек, который стоит на краю обрыва и сам оттолкнул последний камень.       Но она не плакала больше. Только подняла глаза к нему — упрямо, крепко, как человек, прошедший сквозь бурю. И сделала шаг назад.       Она шла быстро, почти на ощупь, не оглядываясь. Под подошвами хрустели сучья и прошлогодние листья, но Эффи не слышала этого. Её шаги отдавались глухо, будто по земле из мокрой ваты. Всё внутри звенело от напряжения, в груди теснилось острое, до боли знакомое ощущение — обида, сжатая в кулак.       Ей казалось, что если она просто уйдёт достаточно далеко, то боль отступит. Как в детстве: закрыть глаза, заткнуть уши и представить, что мир исчез. Но мир не исчезал. Он сгущался.       Лес был уже не просто лесом — он стал замкнутым, безликим пространством. Сумрак опустился плотной завесой, почти как ткань, и вытягивал из воздуха последние остатки света. С деревьев будто стекала тьма — вязкая, молчаливая, холодная.       Эффи шла всё дальше, не замечая, как сбивается с тропы. Мысли разрывали её: обрывки фраз, жестов, лиц, воспоминаний — всё крутились в голове, как сорвавшийся вихрь. Она слышала голос Оливера, видела его глаза. Снова и снова.       Почему он не мог просто… отпустить?       Почему всё снова болит, как будто рана никогда и не заживала?       Она не заметила, как дыхание стало рваным. Как горло обожгло, как в груди стянуло до боли. Лишь когда ноги подкосились, а рука резко вцепилась в ближайшее дерево, она поняла, что что-то не так.       Дыхание. Оно не шло. Грудь сжимала невидимая петля. Эффи оперлась лбом о ствол, глотая воздух ртом. Листья пахли прелью и влажной корой. Подступила тошнота — волной, знакомой и всё же чужой. Она знала этот приступ, она умела с ним бороться…       Но в этот раз что-то было по-другому.       Холод. Он не был обычным. Это был не пронизывающий февральский сквозняк, не сырость ночи. Это был липкий, густой холод, как если бы вены наполнились ртутью. Он полз от ног, медленно — с намерением, с чуждой волей — заползал в живот, грудь, горло.       И вдруг она поняла: она не одна.       Что-то было рядом. Что-то, что дышало тем же воздухом, но не было живым. Что-то, что следило — не глазами, а присутствием. Она не слышала шагов, не видела силуэта. И всё же чувствовала, что тьма больше не просто есть — она смотрит.       Смерть.       Слово пришло, как пульс, в затылок. Не аллегория, не страх. Почти имя.       Она подняла голову. Лес изменился. Деревья вытянулись вверх, как костлявые пальцы, их ветви качались в безветрии. Земля под ногами будто проваливалась, с каждой секундой теряя плотность. Эффи вцепилась в ствол сильнее, пальцы скользили по сырой коре.       Дыши. Просто дыши.       Но каждый вдох был коротким, каждый выдох — как лезвие. Пространство вокруг давило, не давало уйти, не оставляло ни одной тропы назад. Лес больше не был лесом — он был полостью. Переходом. Местом, где грань между жизнью и чем-то другим становилась такой тонкой, что казалась дыханием. Или его отсутствием.       Слёзы вырвались сами — от ужаса, от бессилия, от соскальзывания в неизвестность. Эффи судорожно прижала ладонь к животу, согнулась пополам, словно это помогло бы сдержать чёрную волну внутри. Она шептала себе что-то — слова без смысла, лишь бы не молчать, не остаться в этой тишине один на один с тем, что приближалось.       И вдруг она почувствовала.       Сзади. Прямо за плечом. Не ветер. Не зверь. Холод. Настоящий. Воплощённый. Без имени. Без голоса. Но он видел её.       В этот миг её сердце сжалось, словно в кулак. Что-то внутри закричало. И — как в старых снах, в самых страшных из них — всё оборвалось. Темнота взорвалась светом.       Эффи проснулась с резким всхлипом — рывком, будто из ледяной воды. Тело отозвалось судорогой, руки дрожали, в горле стоял ком. Где она? Где…       Девушка рывком поднялась, сбросив с себя одеяло и, запутавшись в нем, почти упала на пол. Комната была незнакомой в тусклом свете предрассветного мрака. Высокие шторки, разбросанные носки, чей-то злющий храп — и тяжёлый запах мальчишеского сна.       Оцепенение пронзило позвоночник. Эффи почти машинально кинулась к окну, с силой распахнула его — стекло глухо ударилось о стену башни — и, повиснув на подоконнике, почти наполовину вывалилась наружу.       Морозный воздух ударил в лицо, в лёгкие, в сердце. Ледяной ветер хлестал по щекам, врывался в раскрытый рот, но дышать от этого легче не становилось. Наоборот. Глубоко вдохнуть. Не выходит. Ещё. Ещё… Нет. Воздух рвётся на куски, не долетая до лёгких. Лёгкие сжимаются, как скомканная бумага. Сердце будто бьётся не в груди, а в горле, отзываясь глухими ударами в уши.       Её трясло. Пальцы мёрзли, но она не замечала. Лоб упёрся в холодный камень подоконника, колени подогнулись. Ещё немного — и она бы вывалилась.       Чьи-то руки — крепкие, горячие, живые — обхватили её за талию, втянули назад в комнату. Она ударилась плечом о подоконник, но тут же оказалась в чужих объятиях.       Джордж не задавал вопросов. Не просил объяснений. Не говорил ни одного лишнего слова. Только гладил её по спутанным волосам, пока она дрожала, пока её дыхание хрипело и срывало—сь на беззвучные вдохи. Она чувствовала, как его грудь под ней двигается ровно, спокойно — и это, как ни странно, помогало.       На соседней кровати кто-то зашевелился. Фред. Перевёлся с бока на бок и, не просыпаясь, пробормотал что-то невнятное. Но никто не обратил на это внимания.       Прошло несколько минут — или вечность. Эффи почти незаметно отстранилась от Джорджа, тяжело дыша, но уже не захлёбываясь. Щёки горели, как будто её лихорадило. Слёзы уже высохли на лице. Она села на край подоконника, забираясь босыми ногами прямо на холодный камень, как будто не замечая ни сквозняка, ни мороза.       — Блять, когда это уже всё закончится? — шептала она, глядя в окно, — Я не понимаю, было ли это реальностью или сном.       Она прикусила губу. Джордж молчал. Сел рядом на подоконник, достал сигарету, закурил — огонёк дрожал в темноте.       Эффи не чувствовала холода. Наоборот. Ей было жарко. Словно пульс с каждой секундой раскалял её изнутри.       — Что тебе снилось? — наконец спросил он. Голос был тише обычного. Без шуток. Без маски. Только он.       — Чемпионат, — она повернулась к нему, — Лес, сумрак, и… ощущение, что я не одна. Но не просто не одна. А как будто кто-то — или что-то — там, и это часть меня. Я не знаю, как объяснить. Я… будто становлюсь этим. И не могу… не хочу. Но не могу остановиться.       Она выдохнула. В её голосе не было истерики, но был страх. Такой, что съедает изнутри.       — А потом думаю — может, это просто... ну, бред.       Джордж медленно повернул голову, его голос прозвучал негромко, но в нем была та удивительная твёрдость, которую можно найти только у того, кто уже прошёл через страх и остался стоять.       — Там, в лесу, — сказал он, — было что-то настоящее. Я не знаю, что именно, но это было невообразимо реально. Я... я многое видел. Но тогда… я почувствовал страх, который невозможно придумать. Он был живой. Настоящий. Как холод в груди. Как... ты знаешь.       Он сделал короткую паузу, затем добавил мягко:       — Ты не сходишь с ума, Эффи. Ни капли. И даже если бы сходила — я всё равно был бы рядом.       Эффи резко повернула к нему лицо. Несколько секунд смотрела на него, будто всматривалась сквозь, и вдруг — глаза её чуть расширились. Она вспомнила, как Джо описывал, то, что видел. Фигуры. Совсем обнажённые. Похожи на девушек, но не совсем. Будто слишком правильные. Точные. Как будто вылепленные. И глаза у них были… угольные.       И тут в ней будто что-то замкнуло. Она вздрогнула — не от холода, а от внезапной, болезненной догадки.       — Я... кажется, я знаю, кто это был, — произнесла она глухо, — Кем они были.

***

      — Доброе утро, Хогвартс! — грохнул в эфир голос Ли Джордана с такой бодростью, будто сам уже пробежал пару кругов вокруг озера, выпил три банки кофе и одолел слизеринцев в честной драке, — С вами как всегда у микрофона я — Ли Джордан, голос разума, ритма и редкого терпения к гостям! А сегодня, мои дорогие, нам предстоит разговор, который будет особенно интересен всем, кто считает, что зима — не повод покрываться мхом и лишним весом!       Он щелкнул пальцами — где-то в закулисье взвыла магическая сирена, имитируя стартовый свисток на матче по квиддичу.       — В студии у нас сегодня два очень спортивных, очень известных и очень… очень шумных гриффиндорца. С одной стороны — охотница гриффиндорской сборной, несокрушимая, непоколебимая, неумолимо дисциплинированная, а с недавнего времени ещё и официально капитан — Анджелина Джонсон!       Где-то в студии хлопнули в ладоши — явно Джордж, переодетый в занавеску, пытаясь добавить «аплодисментов из зала».       — И с другой стороны — загонщик, шутник, разрушитель тишины и покоя, главный поставщик седых волос для преподавательского состава, сердцеед, смехотрав и моя личная головная боль уже шесть лет — Фред Уизли!       — И красавчик, ты забыл сказать, — лениво подал голос Фред, удобно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, — Икона стиля. Символ эпохи.       — Ты забываешь, что тебя слушают и твоя мама, и профессор Макгонагалл, — парировал Ли, не сводя глаз с контрольных кристаллов эфирной установки, — Хотя, пожалуй, в твоем случае это одно и то же: одинаково строго и без права на помилование. А теперь к теме! Сегодня мы говорим о том, как не превратиться в тыквенный пирог за зиму. Как сохранить форму, когда сезон на паузе, а душа требует одеяла и чая.       — Всё очень просто, — включилась Анджелина, ровно, без тени улыбки, — Дисциплина. Движение. План. Даже в замке можно держать себя в тонусе — если, конечно, кто-то не тратит свои утренние часы на разработку петард, вместо того чтобы разминаться.       — А петарды, между прочим, — это отличное кардио, — возразил Фред, прислоняясь к микрофону, — Особенно если не знаешь, когда они сработают. Так и бегать научишься, и реакцию разовьёшь.       — И поджаришь брови, — добавила Анджелина, не оборачиваясь, — Впрочем, для некоторых — это уже привычный элемент образа.       — Признаю, образ у меня, может, и огненный, — хмыкнул Фред, — но с тренировками я тоже знаком. Просто предпочитаю подход с элементами веселья, знаешь… без кнута.       — Да, только вот твоя «весёлая тактика» закончилась для тебя дважды сломанным запястьем и проигранным матчем в прошлом году, — сказала Анджелина чуть тише, но с тем особым нажимом, который пробирает под рёбра, — Очень «весело», особенно для всей команды.       Молчание повисло в эфире едва ощутимо — не неловкое, нет, — скорее, напряженное. Словно на миг разговор о квиддиче потемнел, став чем-то другим. Но тут же, словно на рефлексе, Фред перехватил темп.       — Иногда, чтобы научиться летать, надо упасть, — сказал он почти спокойно, — И хорошо, когда в команде есть кто-то, кто всегда подаст руку. Или даст в затылок, чтобы впредь думал.       — Что ж, приятно, что ты наконец начал думать, — отозвалась Анджелина, теперь уже с легкой усмешкой, — Осталось научиться слушать.       — Я слушаю, — сказал Фред, глядя на неё, — Просто не всегда делаю, что говорят. Это называется… выбор стратегии.       — Иногда отсутствие стратегии — тоже стратегия, — фыркнула она, — Особенно если твой план — устроить хаос и посмотреть, кто уцелеет.       — Но ведь ты всегда выживала, — сказал он тихо, едва слышно, но микрофон всё уловил, — И даже побеждала.       Анджелина чуть отстранилась от микрофона, отвела взгляд. Ли молча смотрел в пульт, делая вид, что настраивает громкость, хотя в студии всё и так работало безупречно.       — Напоминаю, что это спортивный эфир, — наконец вмешался он, вытягивая голос обратно в бодрую волну, — Так что давайте вернёмся к теме. Анджелина, ты говорила про силовую подготовку. Что конкретно ты советуешь ученикам, не состоящим в команде?       Анджелина задержалась на долю секунды, затем снова взяла микрофон.       — Найдите то, что держит вас в фокусе. Это может быть бег, плавание в озере — если вы безумец — или просто регулярная зарядка. Главное — не позволять себе распасться на части. Особенно когда кажется, что ты и так уже по кускам.       Фред сжал губы. Он ничего не сказал, но впервые за эфир весь его образ беззаботного загонщика будто дал трещину. Только на миг. Только в одном взгляде. И только для того, кто умел это читать.       — И запомните, друзья, — Ли снова взял слово, стараясь звучать легко, — Тело — как метла. Ухаживай за ним, и оно поднимет тебя ввысь. Забрось — и полетишь, но лицом вниз. Слушайте Vox Hogwarts, берегите форму и держите голову выше!       Музыка заиграла на фоне, а в студии воцарилась тишина. Такая, в которой ничего не было слышно — кроме слишком громкого дыхания тех, кто пытался казаться равнодушным.       Он выключил микрофон, щёлкнув кнопкой, и повернулся к друзьям.       — Отличный выпуск. И, Фред... — он сделал вид, что наугад вспоминает, — разве я не упоминал? Это был твой последний эфир. Профессор Макгонагалл всё ещё не оправилась после… твоего креативного подхода к интервью с мистером Бэгменом. Так что... — он хлопнул Фреда по плечу, — наслаждайся уходом на пике. Я оставлю вас.       Он исчез почти беззвучно, оставив за собой только лёгкое потрескивание утихающей аппаратуры. В студии стало тише, чем положено помещению с такой акустикой. Слышно было, как за пыльным оконцем колотит по стеклу зимний ветер.       Анджелина не пошевелилась. Она осталась сидеть, склонившись над столом, опершись локтями и глядя перед собой, будто сквозь деревянную панель.       Фред оглянулся на дверь, убедился, что Ли действительно ушёл, потом прислонился к стене рядом с микрофонной стойкой, медленно выдохнул и осторожно, почти тихо спросил:       — Энджи... Что случилось?       — Ничего, — выдохнула она, не глядя, — Просто устала.       — Не смеши. Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы поверить в это, — сказал он с тем тихим упрямством, в котором угадывались и забота, и усталость, — Мы только что язвили друг другу в прямом эфире, но это — не оно. Ты сейчас не из-за меня такая. Или не только из-за меня. Я прав?       Анджелина задержала дыхание. Потом медленно выпрямилась и, не отрывая взгляда от пульта, сказала негромко:       — Завтра приедут мои родители.       Фред удивлённо приподнял брови, но ничего не сказал, давая ей продолжить.       — Я… — она провела ладонью по лицу, будто вытирая с него несуществующую воду, — Я рассказала им, что собираюсь подавать документы в Академию Магического Спорта. Хочу играть дальше. Хочу заниматься квиддичем по-настоящему. Это... всё, чего я хочу.       Теперь она посмотрела на него, в упор, и голос её дрогнул едва заметно.       — Они не поддержали. Сказали, что это несерьёзно. Что я должна продолжать учёбу в направлении боевой магии, пойти в нормальный департамент, работать с заклинаниями, быть кем-то, кем они могут гордиться на семейных встречах. Завтра они едут говорить с Макгонагалл, чтобы та, как они выразились, «направила меня обратно на путь разума».       Фред не сразу ответил. Он вглядывался в неё, нахмурившись, не от раздражения — от того особого напряжения, которое испытываешь, когда хочешь сказать что-то важное, но боишься добавить лишнюю боль.       — Энджи, — наконец сказал он, — ты всю жизнь играешь, как будто мяч в руках — это твое сердце. Никто в этом замке, чёрт побери, не пашет, как ты. Если кто и должен идти в спорт — это ты.       Она отвернулась, но не успела скрыть того, как сжались у неё губы.       — Знаю, — прошептала она, — Но они не видят в этом будущего. Им кажется, что всё, что связано с квиддичем, — это игра. Несерьёзно. Как и ты.       Последнее она сказала слишком быстро. Слово будто вырвалось, прежде чем она успела его отозвать. Они оба замерли.       Фред не вспыхнул. Не ответил резко. Он просто подошёл к столу и сел напротив, чуть наклонившись вперёд, будто чтобы заглянуть ей в глаза сквозь выстроенные баррикады.       — Тогда, может, проблема не в квиддиче, — сказал он тихо, — Может, просто им страшно, что ты сама выбираешь что-то. Что-то без их одобрения. Что-то, что ты любишь.       Анджелина закрыла глаза на мгновение. Потом выдохнула и чуть кивнула.       Он не прикасался к ней, не подвинулся ближе. Только сидел и смотрел, и в этом взгляде было больше тепла, чем во всём замке этим февральским утром.       — Я, конечно, не профессор Макгонагалл, — сказал он с лёгкой усмешкой, — Но если тебе нужно подтверждение, что ты сделала правильный выбор — у тебя оно есть.       Анджелина хмыкнула, едва слышно.       — Фред, — негромко сказала она, с лёгкой неуверенностью, будто взвешивала каждое слово, прежде чем отпустить его в воздух, — Завтра… ты не мог бы… быть рядом?       Он поднял бровь и сделал вид, что не сразу понял.       — Прямо на встрече с Макгонагалл и родителями? — нарочито удивился он, наклоняясь вперёд, словно заговорщически понижая голос, — Вот так сразу, без прелюдий? Джонсон, я знал, что ты по мне скучала, но не думал, что до такой степени.       Анджелина рассмеялась. По-настоящему — тот самый короткий, искренний смешок, за который Фред когда-то мог свернуть ей полигон в три круга. Смех прозвенел лёгким эхом между деревянными панелями и на мгновение вытеснил все тяжёлые мысли.       — Нет, болван, — сказала она, всё ещё улыбаясь, но уже тише, — Просто… было бы приятно, если бы ты встретил меня после всего этого. Если бы я знала, что кто-то... просто ждёт. Поблизости. Чтобы не чувствовать себя одной.       Фред на секунду задержал взгляд. Его лицо не выдало ничего резкого — ни изумления, ни растерянности, но глаза будто замерли, остановились между смешком и чем-то глубже. Он отвёл взгляд чуть в сторону, уставившись в окно, за которым всё ещё бушевал зимний день — серый, упрямый и колючий, как голос профессора Снейпа на пересдаче.       Он действительно хотел быть рядом. Его сердце отозвалось мгновенно — тем самым тёплым, знакомым эхом, которое включалось, когда дело касалось Джонсон. Но вместе с этим в голове, почти автоматически, всплыла Марина — её ясный взгляд, её спокойная, требовательная прямота, её нежная, строгая честность. И он понял, что стоял на тонкой грани: шаг влево — забота, шаг вправо — предательство доверия.       Но перед ним сидела Анджелина. Девушка, которую он знал с одиннадцати лет. С которой делил триумфы и поражения, первые ночные вылазки, дурацкие шутки, тренировки до седьмого пота, и в какой-то момент — сердце. Даже если казалось, что их любовь осталась в прошлом, Фред не мог притвориться, будто ему всё равно.       Он медленно вдохнул, снова посмотрел на неё. И, как всегда, когда не знал, как выразить всё как надо — выбрал путь, который был ему ближе всего.       — Ну раз так, — сказал он с лукавой полуулыбкой, — считай, у тебя будет целый фан-клуб у входа. Я надену мантию с блёстками, возьму плакат «Ты справишься, Джонсон!» и буду изображать моральную опору на максималках.       Анджелина снова улыбнулась, но теперь не так звонко, а сдержанно, благодарно — с той мягкой грустью, которая рождается, когда тебе по-настоящему важно, что тебя услышали.       — Даже без блёсток справишься, — сказала она, — Просто будь.       — Буду, — серьёзно ответил он. И сейчас в его голосе не было ни шутки, ни иронии. Только уверенность.       Он знал, что завтра ничего не решит. Что это всего лишь маленький эпизод в их больших, стремительно расходящихся жизнях. Но если хоть одна мысль могла поддержать её на той беседе — это была мысль о том, что кто-то за дверью будет ждать.       И он будет.       Потому что иногда достаточно просто быть рядом. Даже если всё остальное — под вопросом.       Кабинет профессора Макгонагалл был тих, просторен и, как всегда, обвешан портретами магов в строгих мантийных воротниках. Большинство из них дремали или притворялись, что дремлют, но, без сомнения, внимали разговору с не меньшим интересом, чем присутствующие. У массивного дубового стола, за которым восседала сама заведующая факультетом, на креслах сидели трое: Анджелина Джонсон — прямая как стрела, с напряжённо сжатыми коленями и пальцами, сплетёнными в узел; её мать — красивая женщина с изящными чертами, которую легко можно было бы принять за старшую сестру Анджелины, и её отец — высокий, внушительный мужчина с закрытым выражением лица и манерой говорить так, будто каждое слово — директива, одобренная Министерством.       — Мы, конечно, рады, — говорил мистер Джонсон, аккуратно расставляя слова с точностью опытного оратора, — что Анджелина показывает хорошие результаты в учёбе. Мы это ценим. Однако... у нас есть ощущение, что некоторые... обстоятельства не позволяют ей раскрыться полностью. Что мешают ей сосредоточиться на действительно серьёзной подготовке к будущей карьере.       Он произнес последние слова с нажимом, как будто подчеркнул, что именно он определяет, что считается "будущим", а что — отвлечением.       У Анджелины внутри всё сжалось. В горле встал знакомый жгучий ком, в котором было больше ярости, чем печали. Она не позволила себе изменить выражение лица, но внутри всё напряглось до предела.       Профессор Макгонагалл, сохраняя невозмутимость, подняла взгляд поверх очков, сложив руки на столе.       — Мистер Джонсон, позвольте заметить, — начала она с той самой холодной вежливостью, которая наводила порядок в самых непокорных классах, — что мисс Джонсон — одна из лучших учениц Гриффиндора. Я с гордостью могу сказать, что она отличается не только дисциплиной и силой характера, но и исключительным чувством ответственности.       Она слегка повернулась к Анджелине, будто обозначая, что та не просто предмет разговора, а активный участник.       — Кроме того, факультетская команда по квиддичу чрезвычайно выиграла от того, что капитанский знак достался именно ей. Команду нужно вести вперёд не только скоростью полёта, но умом, выдержкой и стратегическим мышлением — а этими качествами мисс Джонсон обладает в избытке.       Миссис Джонсон улыбалась. Всё в её облике говорило о лёгкости — тонкий аромат духов, небрежно заправленная прядь за ухо, изящный жест руки, когда она поправляла браслет на запястье. Она лишь изредка кивала на слова мужа, будто ей и не хотелось вмешиваться — как будто она смотрела пьесу, финал которой уже давно знала.       — Согласен, — процедил мистер Джонсон, натянуто, будто каждое слово приходилось выталкивать с усилием, — но квиддич, с позволения сказать, — это не подготовка к профессиональной жизни. Это игра. Это... увлечение. А в профессии Ликвидатора заклятий нет места увлечениям. Там нужно хладнокровие, логика, точность. Не полёты над стадионом.       Макгонагалл не изменилась в лице ни на дюйм.       — Ваша обеспокоенность понятна, мистер Джонсон, — сказала она твёрдо, — Но, как вы, возможно, знаете, спорт — это не только физическая форма. Это дисциплина, выдержка, способность принимать решения в условиях стресса. Всё это — незаменимые качества для Ликвидатора, равно как и для капитана команды. Более того, мисс Джонсон не просто играет — она ведёт. И делает это с блестящим результатом. Не думаю, что нам стоит ставить ей в упрёк то, что она талантлива более чем в одной сфере.       На мгновение в комнате повисла напряжённая тишина. Где-то наверху покашлял портрет профессора Коттлборна, но быстро замолчал. Анджелина продолжала сидеть с идеально выпрямленной спиной, будто на плечах у неё лежал целый мир, и от каждого движения зависела его устойчивость.       Она не смотрела на отца. Не хотела видеть на его лице то же выражение, что слышала в голосе — непоколебимую уверенность, что он знает, как ей жить. Не хотела подглядывать в лицо матери — слишком знакомое, слишком похожее на её собственное, и от этого ещё более далёкое. Она просто вцепилась в свои колени, стиснула зубы и продолжала молчать.       А профессор Макгонагалл, чётко осознавая, что ни один её аргумент, каким бы разумным он ни был, не способен переубедить того, кто давно всё для себя решил, тем не менее не отступала. Её голос звучал спокойно, но твёрдо, и каждый раз, когда он отдавался от стен кабинета, Анджелина чувствовала: кто-то здесь всё ещё на её стороне. И этого было достаточно, чтобы не сломаться.       — Благодарю вас за уделённое время, профессор, — коротко сказал мистер Джонсон, поднимаясь. Его тон был холодным, но вежливым, и в этой сдержанности слышалась почти угроза: как будто он по-прежнему был уверен, что всё сделает по-своему.       — Разумеется, — кивнула Макгонагалл, не выказывая и тени раздражения, — Я переговорю с профессором Грюмом насчёт дополнительных занятий по Защите. Думаю, он сможет подобрать формат, соответствующий расписанию Анджелины. Хотя, конечно, многое будет зависеть от взаимной гибкости.       Мистер Джонсон промолчал в ответ, словно любые намёки на «взаимную гибкость» он считал проявлением слабости. Анджелина встала следом, её движения были точны, будто отточены тренировками не только на поле, но и в жизни, где каждое слово и каждый шаг приходилось выверять. Миссис Джонсон поднялась последней, всё с той же мягкой, почти загадочной улыбкой, и они втроём вышли из кабинета, в котором ещё долго не рассеивался лёгкий запах чернил и полированных досок.       Как только дверь за ними закрылась, Анджелина краем глаза заметила рыжую макушку — всего лишь вспышку цвета в конце коридора, среди учеников, спешащих по делам, среди тех, кто смеялся, болтал, толкался локтями, живя в параллельной, лёгкой жизни, к которой она сейчас ощущала себя чужой. Сердце сжалось — почти физически, с острой, узнаваемой болью — и тут же вернулось на место, когда рядом раздался ледяной голос отца.       — Кажется, мы уже обсуждали, — начал он, не глядя на дочь, будто говорил с подчинённым, — что отныне ты сосредотачиваешься исключительно на учёбе. На предмете, который имеет значение. Квиддич — это не карьера. Это спектакль на метле. Я категорически не понимаю, зачем ты продолжаешь этим заниматься.       — Маркус, — попыталась вмешаться миссис Джонсон, — давай сейчас не будем...       — Помолчи, — оборвал он её почти не повышая голоса, но с той жёсткостью, от которой у Анджелины внутри всё сжалось, — Нам с тобой не раз говорили: баловать ребёнка — значит вредить ему. И вот результат.       Анджелина остановилась, так резко, что её мантия на мгновение вздулась, будто словила попутный порыв ветра. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но не дрожащим.       — Раз меня выбрали капитаном, — сказала она, — это значит, что на меня рассчитывают. Команда верит в меня. Я не могу просто... бросить их. Это было бы трусостью. Безответственностью. Разве так вы меня воспитывали?       Она повернулась к отцу, наконец позволив себе смотреть ему в глаза. И впервые — по-настоящему впервые — не чувствовала ни страха, ни желания ему угодить. Только усталость. И неотложную необходимость быть честной.       — Ты должна научиться расставлять приоритеты, — проговорил мистер Джонсон с нажимом, будто каждое слово было гвоздём, который он вколачивал в представление о правильной жизни, — Это и есть взрослая жизнь, Анджелина. Она не про мечты, а про цели. И твоя цель — поступление в Лондонский магический университет. Всё остальное — только шум на заднем плане.       Миссис Джонсон вновь подалась вперёд, пытаясь смягчить накал:       — Но ведь это замечательно, что у неё есть достижения, которые можно указать в досье. Лидерство, ответственность... Это же сыграет на руку при поступлении. Капитан факультетской команды — это не просто увлечение...       — Лорен, — оборвал её снова мистер Джонсон, не взглянув, — не сейчас.       Но Анджелина не позволила этому закончиться так. Она вдруг ощутила, как уходит оцепенение, как внутри поднимается нечто сильное, что не может больше молчать.       — А я не хочу поступать в Лондонский магический университет, — произнесла она, и эти слова, такие простые, такие ясные, прозвучали в коридоре громче любого крика, — Я не хочу быть Ликвидатором. Я... хочу играть в квиддич. И хочу делать это не потому, что кто-то мне разрешает, а потому, что это мой выбор. Моя жизнь. Мои решения.       Они остановились. Мистер Джонсон медленно обернулся, и его лицо было неподвижным, как маска.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказал он, — Ты молода. Упряма. Слишком эмоциональна.       — Нет, — ответила Анджелина, и голос её был ровным, спокойным, — Я просто устала жить не своей жизнью.       За спиной, едва слышно, захлопнулась чья-то дверь. Кто-то смеялся вдалеке. И среди этого обыденного школьного шума, среди мантии, шагающих учеников и щебета сов где-то в окнах, Анджелина стояла — по-настоящему на своих ногах.       — Диалог окончен, — отрезал мистер Джонсон после долгой паузы. Он произнёс это с тем же нажимом, с каким ставят последнюю точку в споре, и развернулся к выходу, не дожидаясь ответа, — Надеюсь, ты сделала для себя правильные выводы.       Анджелина не ответила. Она смотрела в спину уходящего отца и наконец-то не ощущала панического желания немедленно его догнать и что-то объяснить. Нет — пусть идёт. Пусть живёт своей идеальной жизнью из целей и подчинения. Она же сегодня — выбрала себя.       Миссис Джонсон задержалась на секунду. В её глазах не было осуждения, только какая-то светлая грусть, как будто она сама когда-то не сказала то, что нужно было сказать. Она подошла, легко обняла дочь, погладила её по спине.       — Мы ждём тебя на пасхальных каникулах, милая, — сказала она тихо, — Постарайся не переживать. Всё у тебя будет хорошо.       Анджелина кивнула, позволив себе крошечную улыбку. Даже если слова матери были сказаны не в открытую поддержку — в них всё равно звучало понимание. И это уже было немало.       Мистер Джонсон стоял у поворота, не оборачиваясь. Когда жена догнала его, он бросил короткий взгляд через плечо, кивнул в сторону дочери — формально, холодно, почти как встречный поклон на дуэли, — и ушёл, не замедлив шаг.       Как только их фигуры скрылись за поворотом, Анджелина медленно выдохнула — так, как будто только сейчас позволила себе снова дышать. В груди стучало сердце, но уже не от страха или напряжения — от странного, хрупкого чувства свободы, которое как будто только что проросло в ней впервые.       — Всё-таки непреклонны, да? — раздался за спиной знакомый голос.       Она обернулась. Фред стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, глаза смотрели мягко, без издёвки, без напускной бравады — только с искренней, чуть усталой теплотой.       — Думаю, вряд ли что-то уже поменяется, — сказала она, пытаясь улыбнуться, но в уголках губ всё ещё пряталась тень усталости, — Но всё равно… рада, что сказала. Хоть раз не промолчала.       — А ты молодец, — сказал Фред и подошёл ближе, не размахивая руками, не подмигивая, не шутя — просто был рядом, — И это важно. Продолжай гнуть свою линию, Джонсон. Кто, если не ты?       Анджелина посмотрела на него, и в её взгляде было нечто глубже благодарности. Это был взгляд человека, который устал бороться один — и вдруг обнаружил, что кто-то всё это время стоял в паре шагов, тихо, но стойко.       — Спасибо, Фред, — прошептала она, — Наверное… мне было чуть легче оттого, что я знала — ты где-то рядом. Что ты просто здесь. И за меня.       Она шагнула вперёд и обняла его, плотно прижавшись, как будто весь вес прошедшего дня наконец нашёл место, где можно отдохнуть. Её руки сомкнулись у него за спиной, и она закрыла глаза.       Фред сначала немного опешил — не потому что не хотел, а потому что вдруг всё стало слишком настоящим. В груди защемило, и сердце пропустило удар. Он медленно обнял её в ответ, осторожно, будто боялся, что если сделает движение слишком резким, нарушит что-то важное. Его руки легли ей на талию, тёплые, надёжные. Он склонил голову и уткнулся в её макушку, в её запах — квиддичной формы, тёплой кожи, свежего воздуха и чего-то неуловимо её, родного.       «Как же много она для меня значит», — промелькнуло у него. Эта мысль была не внезапной, нет. Она была как забытая вещь, которую давно оставил где-то в шкафу — а теперь открыл и понял, что без неё всё время чего-то не хватало.       Они стояли так — молча, на фоне серого каменного коридора, затерявшись в этом простом, но бесконечно значимом моменте.       И ни один из них не заметил, как в другом конце коридора, едва заметная, с напряжённым лицом и чуть приподнятым подбородком, остановилась Марина. Она не сделала ни шага вперёд и не произнесла ни слова. Только смотрела. В её взгляде не было сцены, не было истерики — была тишина. И за этой тишиной скрывались вопросы, на которые она ещё не знала, готова ли услышать ответы.