Не для печати

      — Мы так не договаривались, — деловито заявила Джинни, закидывая ногу на ногу и глядя на брата с таким видом, будто собиралась с ним вести переговоры международного масштаба, — Или десять ирисок «Гиперьязычок», или ты уходишь с пустыми руками.       Джордж, нависший над сестрой, будто вот-вот собирался завопить в отчаянии, сделал паузу, словно перечитывал в уме договор, которого никогда не существовало, и драматично откинулся назад, вцепившись в сердце.       — Эй, Джинджер, — выдохнул он с видом человека, пережившего предательство века, — Не высока ли цена за какой-то учебник? Уж не с автографом ли Грюма?       — Во-первых, я не Джинджер, а Джиневра, — хмыкнула Джинни, вытаскивая из рюкзака пухлый мешочек, — Во-вторых, я расширяю рынок. Собираюсь распространять эти ириски среди одноклассников. Ты же сам говорил, что настоящий бизнес держится на стратегии.       Джордж прищурился и покачал головой с выражением восхищения и лёгкой тревоги, как будто перед ним расцветала не младшая сестра, а маленький капиталист в костюме-тройке.       — Я горжусь тобой, сестрёнка, — произнёс он, вытаскивая из внутреннего кармана горсть разноцветных ирисок, — Вот, держи. Официально объявляю тебя младшим партнёром. Только, пожалуйста, без поддельных серий и не продавай их на глазах преподавателей.       — Даже не думала, — ухмыльнулась Джинни и вручила брату учебник по Защите от Тёмных искусств за третий курс, — Джордж, ты же вроде уже на шестом курсе… или ты решил наконец наверстать учебную программу?       — Не твоё дело, деловая колбаса, — буркнул Джордж, пряча книгу под подмышку, — Учение — свет, как говорится.       Он подмигнул, развернулся на каблуках и направился в дальний угол гостиной, туда, где у окна стоял стол, залитый мягким, полутуманным светом позднего вечера. За ним, склонившись над пергаментом, сидела Эффи. Она была неподвижна, как мраморная статуя, только перо в её руке чуть дрожало, оставляя на пергаменте аккуратные строчки. Волосы, собранные в тугой хвост, казались ещё темнее на фоне её бледной кожи, и вся её фигура как будто сливалась с тенью, в которой она сидела.       Джордж, обычно несущийся по замку вихрем шуток и планов, неожиданно замедлил шаг. Он вдруг остро ощутил, насколько тихо вокруг неё. Не просто в физическом смысле — вокруг неё была тишина иного рода, глухая, вязкая, будто она сама её создавала, обвивая себя ею, как одеялом.       И всё же именно к ней он и шёл. Несмотря на мрачное облако, в которое она словно заключила себя, несмотря на тревожные взгляды, которыми её иногда провожали ученики. Он знал больше, чем они, и чувствовал больше, чем был готов признать. Джордж подошёл к ней, не произнеся ни слова, и сел рядом — тихо, но с таким видом, будто имел на это полное право.       — Вот, — сказал Джордж, аккуратно выложив потрёпанный учебник на стол перед ней, как будто это было нечто куда более весомое, чем просто школьная книга, — А теперь объясняй, зачем нам, двум уважаемым шестикурсникам, учебник за третий курс?       Эффи подняла на него взгляд, и в этом движении было что-то странно хрупкое. Будто за последние дни её глаза привыкли смотреть сквозь людей, а теперь, фокусируясь на Джордже, они ненадолго вспоминали, как это — быть здесь, рядом, а не в своём мрачном внутреннем склепе. В уголке губ мелькнуло почти призрачное подобие улыбки — и тут же исчезло, сменившись лихорадочной сосредоточенностью.       — Иногда, — начала она тихо, не отрывая взгляда от страницы, — у самых сложных вопросов бывают самые простые ответы. Или, — добавила она с маниакальной точностью, — они просто были слишком очевидны, чтобы сразу в них поверить.       Её пальцы, тонкие, с чуть посиневшими фалангами, замелькали по страницам. Перо скатилось со стола, но она не обратила внимания. Она знала, чего ищет — и когда, наконец, остановилась, это было с точностью хирурга, нашедшего нужное место надреза. Она наклонилась, прочитала текст про себя — быстро, глазами, полными неуверенности и безмолвной надежды — а затем резко развернула учебник к Джорджу. Её палец вонзился в страницу с почти священным нетерпением.       И первое, что бросилось ему в глаза, была не строка текста, а иллюстрация: жутковато-эстетичный эскиз женщины с тёмными, спутанными волосами, каскадом спадавшими на худое тело, которое она будто стыдилась скрыть — но не из-за наготы, а из-за чего-то глубже, страшнее. Лицо её было искажено в крике, губы раздвинуты в беззвучной агонии. Этот образ будто выпрыгнул из глубин сознания Джорджа — он моргнул, и в памяти всплыли влажная трава, тени, чьи-то сдавленные крики и стоны в ночной чаще. Сердце сжалось, будто кто-то сжал его ледяной ладонью.       Он перевёл взгляд на соседнюю страницу, прочитал заголовок вслух:       — Банши.       Пауза. Он сглотнул.       Текст казался сухим, академическим — и оттого только страшнее. «Банши — существа из числа некротических. Возникли из мёртвых ведьм, не нашедших покоя. Их присутствие всегда знаменует смерть. Крик банши способен не только предвещать, но и вызывать смерть. Он действует разрушительно на ткани и магическое поле, может быть применён как направленная атака…»       Джордж поднял голову. Его лицо порозовело от негодования, от страха и от того, что это всё как будто уже произошло с ними — только никто не удосужился сразу поставить этому название.       — Это они, — его голос прозвучал чётко и даже слишком спокойно, — Это они были тогда в лесу. Мерлин, если бы я тогда не прогуливал урок Квиррелла на третьем курсе, может, сразу бы сообразил…       Эффи слушала его не мигая, как будто эти слова проходили через неё. Она кивнула еле заметно, а потом пробормотала — будто себе:       — Предвестники смерти…       И тогда в ней что-то надломилось. Не показательно — не в слезах, не в истерике — а как будто дерево внутри неё треснуло под корой. Она чуть привела плечи вперёд, прижав ладони к краям стола, словно мир вокруг внезапно стал зыбким. И потом, очень тихо:       — Они приходили за мной. Тогда. В лесу. Они пришли не просто так. Они чувствуют… они знали.       Джордж тут же подался вперёд, легко — но твёрдо — положив руку поверх её. Его ладонь была тёплой, уверенной, настоящей. Он не стал говорить, что это чушь, что она выдумывает, что банши — это просто эффект фоновой магии после чемпионата. Он понимал, что это ничего бы не изменило. И он не был тем, кто говорит, что всё будет хорошо, если сам в это не верит.       — Послушай, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — Я был там. Это был ад. Тот вечер… он и без банши был кошмаром. Люди умирали. Магия бушевала, как ураган. Если они и пришли, то не за тобой. Они пришли — потому что чувствовали смерть. Потому что она уже была рядом. Это был не твой приговор. Это был чей-то конец. И ты выжила.       Эффи смотрела на него с тем особенным видом, когда человек одновременно и слушает, и не может поверить, что эти слова обращены к нему. На губах её дрожало что-то похожее на благодарность, хотя она сама, возможно, этого ещё не осознавала.       — Ты не одна, — добавил Джордж просто, — И если они посмеют вернуться, то им придётся иметь дело с теми, кто не даст тебя в обиду.       Джордж всё ещё держал Эффи за руку. Его ладонь лежала поверх её, не столько утешая, сколько закрепляя в реальности — как якорь, как последняя ниточка к нормальному, солнечному миру, в котором не было ни ночных шепотов из-за деревьев, ни мёртвых ведьм с криками, разрывающими воздух. Его большой палец мягко провёл по её костяшкам, и этот простой, почти незаметный жест внезапно стал центром всей комнаты, тем, что не давало развалиться по швам.       Но затем его взгляд метнулся в сторону часов над каминной полкой — тех самых, на которых всегда шли не совсем точные, но почему-то такие домашние стрелки, украшенные фигурками хищных грифонов. Минутная стрела, лениво хрустнув, перевалилась на следующую отметку.       Эффи заметила это и слабо улыбнулась, первая нарушив тишину:       — Что, опаздываешь на роковое свидание?       Джордж, словно вынырнув из тумана, вскинул бровь и покосился на неё с озорством, вспыхнувшим в глазах как спичка на ветру.       — О, как же ты догадалась? — протянул он театрально, — Да, меня сегодня ждёт невероятное приключение. Страстный вечер, полный эмоций, запаха хлора и звона металлических вёдер. Мы с шваброй теперь официально пара. До конца года.       Он сокрушённо вздохнул, но на губах играла всё та же полуулыбка.       — Макгонагалл сказала, что наши отработки с Фредом — это не наказание, а «служение школе». И всё из-за Бэгмена, между прочим. Вот уж точно — хочешь сделать доброе дело, получи пожизненное мытьё полов в ответ.       Эффи опустила глаза и чуть усмехнулась, но в этом смехе не было настоящей радости. Он звучал как хриплое эхо чего-то, что давно сгорело. Джордж это уловил сразу. Он уже собирался встать, но снова посмотрел на неё, всматриваясь пристальнее, чем раньше.       — Эффи— тихо сказал он, — Всё нормально?       Она посмотрела на него — слишком быстро, слишком резко, как будто словила себя на чём-то непозволительном. И тут же, сбивчиво, с чуть заметной фальшью, ответила:       — Всё в порядке. Не беспокойся, правда. Я просто устала, вот и всё.       Джордж задержался ещё на мгновение. Он знал, что это неправда. В каждом её слове чувствовалась странная пустота, как будто она торопилась заклеить дыру в трюме, из которой уже бил поток ледяной воды. Но он не стал настаивать — не сейчас, не в этот вечер, когда у неё и так было слишком много. И, в конце концов, он действительно должен был идти.       Он наклонился к ней, тепло коснулся губами её виска, чуть задержался, вдыхая запах чернил и лаванды, пропитавший её волосы. Потом — лёгкое касание к уголку губ, почти невесомое, но очень личное, нежное, настоящее.       — Я быстро, — пробормотал он, — Не делай ничего пугающего. И не читай больше про банши одна, ладно?       Эффи снова кивнула — и всё.       Он развернулся и, с рывком, шагнул к портретному проёму. Дама в розовом взглянула на него с плохо скрытым неодобрением, но молча выпустила. Джордж исчез.       А Эффи осталась.       Комната словно погрузилась в вязкую, серую тишину. Лампа на письменном столе жужжала слабым электрическим голосом, будто издавала тончайший белый шум — такой, что его не услышишь, пока не окажешься один. Она не шевелилась. Только глаза, чуть расширенные, уставились на неподвижный источник света, как будто в нем можно было найти ответы, которых не давала даже самая тёмная магия.       Тревожные мысли, похожие на темную вату, вернулись — одна за другой, сплетаясь в тугую нить. Они стучались в череп, в сердце, в пальцы, готовые вытечь чернилами на бумагу. Но она не писала. Просто сидела, и в какой-то момент перестала даже дышать заметно. Белый шум лампы заслонил всё.       И вдруг — тяжёлая, вязкая, будто запоздавшая капля — кап — упала прямо на пергамент. Чёрная чернильная клякса расползлась по бумаге, как пятно на лёгких.

***

      Отработка, казалось, высосала из Фреда последние силы: руки пахли мылом и известью, а в ушах ещё звенел шлёп мокрой тряпки по каменному полу. Джордж, привычно посмеиваясь, направился к спальне, но Фред вдруг задержался, словно у него было ещё одно дело на ночь. Впрочем, сам он прекрасно знал — одно важное дело.       Обходными путями, скользя вдоль стен, словно какой-то тайный разведчик, он выбрался из замка и направился к тёмному силуэту шармбатонской кареты. Она стояла в тени, огромная, словно миниатюрный дворец на колёсах, и в мягком свете полумесяца её окна поблёскивали глухим хрусталём. Фред подкрался ближе и вгляделся вверх: высоко, слишком высоко для обычного парня, но разве его это когда-нибудь останавливало?       Найдя в качестве опоры огромный валун, он оттолкнулся, подпрыгнул и ухватился за каменный подоконник. Пальцы едва удержали вес, но ему удалось повиснуть на окне. Фред, дыша сбивчиво, заглянул внутрь.       Марина сидела одна. Комната выглядела неуютно пустой, и лишь её присутствие наполняло её теплом. Девушка готовилась ко сну: на ней была простая пижама, и при свете ночной лампы её волосы казались светлым облаком, ещё более пушистым, чем обычно. Она сидела у стола с книгой на коленях, но в её взгляде не было настоящего сосредоточения. Может быть, она привыкла к одиночеству, а может, это одиночество и грызло её изнутри. Ведь даже её соседки предпочли разъехаться по другим комнатам, лишь бы не «делить пространство с такой выскочкой».       Фред, цепляясь за раму, нечаянно скрипнул ногой, и Марина резко обернулась. На мгновение её лицо застыло, но в следующее мгновение вспыхнуло улыбкой. Она подскочила, подбежала к окну и ловко распахнула его, впустив в комнату ночной воздух.       — Фред! — зашептала она с тем оттенком ужаса, который рождается не из страха, а из живой заботы, — Ты с ума сошёл? Тебя могли увидеть преподаватели… или мадам Максим!       Но, пока она приговаривала, руки её уже помогали ему забраться внутрь. Фред, с трудом втащив себя на подоконник, перекувырнулся внутрь комнаты и, приземлившись на мягкий ковёр, шумно выдохнул. Марина торопливо закрыла за ним окно, будто это могло стереть сам факт его появления, и замерла рядом, поправляя волосы, не в силах скрыть волнение.       — Ты безумен, — повторила она чуть тише, уже без укора. И в её голосе сквозило то, чего она не умела прятать: она была рада. Рада до такой степени, что глаза её светились так, будто в комнате зажглись все люстры разом.       Фред усмехнулся, проводя рукой по волосам, в которых всё ещё путался ночной ветер.       — Ну, знаешь, ради тебя я готов и не на такие глупости.       Марина стояла у окна, всё ещё касаясь ладонью холодной рамы, словно в этом прикосновении было для неё некое укрытие, и вдруг поймала себя на том, как легко и открыто сияет её лицо рядом с Фредом. Она едва не вздрогнула от этой мысли — от того, что её эмоции, обычно спрятанные глубоко под замком, так бесстыдно вырвались наружу. Она ведь только начала позволять себе доверять ему, только начала ощущать, что рядом с этим рыжеволосым сумасбродом не нужно быть всё время настороженной, и стоило этому доверию едва распуститься, как один-единственный момент — одно неосторожное действие, чужое прикосновение, случайная картина, увиденная не в то время и не в том месте, — перевернул у неё всё внутри.       Но признаться в этом даже самой себе было страшнее, чем стоять на краю пропасти. Словно если назвать вещи своими именами, они станут ещё реальнее, ещё неотвратимее. И всё же обманывать себя она тоже не могла: чувства к Фреду росли, превращаясь из осторожной симпатии во что-то, что уже невозможно было отрицать, и каждый раз, когда она встречалась с ним взглядом, это становилось слишком очевидно.       На её лице проскользнула тень замешательства, лёгкая, почти неуловимая, но для Фреда этого было достаточно. Он мгновенно насторожился — не из любопытства, а из той чуткой внимательности, которую редко видели в его характере посторонние.       — Что такое? — спросил он, сдвинув брови, — Эти твои одноклассницы снова задирают тебя?       Он сказал это с таким искренним раздражением, будто уже мысленно готовился выйти в коридор и выставить их всех за дверь.       Марина чуть повела плечами, будто отмахиваясь от ненужной серьёзности, и ответила не прямо, но и не отрицая:       — Они всегда найдут, к чему придраться. Но знаешь… не стоит на это тратить силы.       Она опустила глаза, пряча в тени ресниц то, что не могла доверить ни словам, ни даже себе самой.       Фред не стал придавать её словам и взгляду излишнего веса — в конце концов, девчонки всегда что-то переживают, и не всегда стоит копаться в том, что скрывается за полунамёками. Вместо этого он просто потянул Марину к себе ближе, как будто это был единственный правильный ответ на все её сомнения, нежно взял её за подбородок и осторожно, но с каким-то внутренним жаром, поцеловал. Поцелуй вышел неторопливым, чуть упрямым, будто он хотел доказать ей не словами, а делом, что рядом с ним ей нечего бояться. А потом он обнял её крепко, всем телом, так, что казалось, будто весь мир перестал существовать за пределами этого объятия.       Марина, не сопротивляясь, уткнулась лицом в его плечо, вцепившись пальцами в его рубашку, словно боялась отпустить. Но внутри, под этой тихой внешней покорностью, всё было слишком шумно, слишком невыносимо. Она думала о том, что боится — боится услышать правду на свой вопрос, боится того, что иллюзия, которую она сама для себя создала, может в любой момент рассыпаться. И всё же она упрямо предпочитала эту иллюзию, эту зыбкую веру в то, что всё хорошо, нежели пустоту, в которой не останется никакой надежды.       Это грызло её изнутри, не давало выдохнуть спокойно, и потому она всё же решилась на один вопрос, едва слышный, почти утонувший в ткани его плеча:       — Фред… ведь если бы между нами что-нибудь было не так… ты бы сказал об этом?       Фред замер. И в ту же секунду сердце его упало куда-то глубоко, в непроглядную тьму, в то место, где не находилось ни одного честного ответа. Он не мог понять, что именно не так, а что так. Не мог разобраться в себе, в этих чувствах, которые словно тянули его в разные стороны. Как можно одновременно чувствовать привязанность к двум разным людям? Что это — тоска по Анджелине, которую он тщетно пытался заглушить? Или новые, настоящие, горячие чувства к Марине? Или это вообще нечто третье, неразрешимое, противоречивое, то, что он никогда не сумеет назвать словами?       И самое страшное — он не знал, как правильно поступить. Как сказать правду, не разрушив то, что только начинает складываться. Как хранить молчание, не предавая её доверия.       Поэтому вслух он произнёс лишь одно слово, простое, но чужое самому себе:       — Конечно.       Он сказал это тихо, не отпуская её из объятий, не поднимая взгляда, чтобы не встретиться с её глазами. И в этом молчании между ними зазвенела хрупкость, почти такая же тяжёлая, как и невысказанная правда.       Фред почувствовал, как в груди нарастает тревога, тяжёлая и глухая, словно гул в ушах, и не знал, что с ней делать. Он никогда не любил молчание — для него всё всегда решалось шуткой, смехом или дерзкой репликой, но сейчас ни слова не находилось, и потому он снова потянулся к Марине, прижав её к себе ближе и поцеловав уже иначе — с большей настойчивостью, с тем жаром, который должен был заглушить и его собственные сомнения, и её неуверенность.       Она ответила ему, и этот поцелуй разросся, стал шире, глубже, и словно сам повёл их дальше, в то, о чём не нужно было говорить словами. Их осторожность уступила место друг другу, и то, что произошло между ними в ту ночь, было одновременно и стремительным, и неизбежным, как будто всё давно к этому шло, будто стены кареты, их дыхание и дрожь пальцев слились в одно.       Для Марины это было впервые — и она чувствовала и смущение, и волнение, и ту хрупкую, головокружительную радость, которая приходит, когда позволяешь себе быть по-настоящему уязвимой. Для Фреда же это мгновение стало и утешением, и новым источником тревоги: он жадно ловил её тепло, но глубоко внутри понимал, что бежит не только к ней, но и от чего-то другого.       А потом всё стихло. Марина лежала рядом, её дыхание было чуть прерывистым, будто она пыталась убедить саму себя в спокойствии. Фред держал её, чувствуя тепло её плеча и тонкий запах её волос, но вместо облегчения внутри разрасталось странное чувство — будто он только что переступил черту, за которой уже нельзя было вернуться. Он понимал, что хотел её защитить, обогреть, доказать ей, что рядом с ним она не одна, но вместе с этим в сердце настойчиво пульсировало сомнение, которое не растворилось даже в её прикосновениях.       Ночь казалась слишком тихой, и эта тишина только подчёркивала тревогу, поселившуюся в его душе.

***

      Класс был наполнен обычным для уроков Грюма странным сочетанием напряжения и живости: воздух густо пах мелом и чуть подгоревшими свечами, где-то в углу глухо капала вода из неплотной трубы, а ряды столов поскрипывали от того, как ученики ерзали на неудобных стульях, кто от скуки, а кто от постоянного ожидания внезапного окрика. Фред сидел, развалившись рядом с Джорджем, лениво вертя в пальцах перо и делая вид, что слушает. На самом же деле его взгляд снова и снова упрямо возвращался к одной точке в классе — туда, где сидела Анджелина.       Он отметил, как будто впервые заново, что она изменилась за последние месяцы: движения стали мягче и собраннее, плечи расправлены, словно она наконец перестала прятать собственную силу и вдруг начала верить в себя без остатка. Даже в том, как она поправляла волосы или наклонялась к пергаменту, было что-то новое — внутренняя уверенность, которую он всегда ценил в людях, но у неё эта уверенность выглядела чертовски естественной. Фред поймал себя на том, что это притягивает его сильнее, чем он готов признать.Что каждый её взгляд, каждая улыбка, даже брошенная не в его сторону, отзывались в нём как глухой удар где-то под рёбрами.       Он пытался отмахнуться, убеждая себя, что всё это просто привычка — ведь они знали друг друга так давно, делили столько воспоминаний и смеха. Но чем больше он смотрел, тем меньше верил собственным оправданиям. Неловкая правда была в том, что Анджелина в последние недели стала для него слишком заметной, слишком яркой, словно кто-то вдруг повернул к ней лампу и высветил всё то, что раньше он предпочитал не замечать. И от этого его мысли становились вязкими и противоречивыми, мешая сосредоточиться даже на собственной шутке.       Профессор Грюм, как всегда, держал класс в напряжении: он не просто объяснял, он будто сражался на передовой прямо перед их глазами. Мел в его руке визжал, как раненый, оставляя на доске жирные и не всегда разборчивые линии. Он размахивал свободной рукой так, что казалось — вот-вот заденет ближайшего ученика, и срывался на крик там, где можно было бы сказать спокойнее, но в его устах всё звучало как приказ на поле боя.       — …а теперь скажите мне, каким образом вы думаете остановить инфернала, если у вас в голове только дремота и кашель?! — рявкнул он, резко обернувшись к классу, и в этот момент дверь с протяжным скрипом открылась, — Почему вы думаете, что можете позволить себе опоздать на урок на десять минут, мисс Тонкс?       Все головы в классе дружно повернулись. Эффи стояла у порога, всё ещё держась за дверную ручку, будто собиралась в любую секунду хлопнуть ею и уйти обратно. Ни следа извиняющейся смущённости на её лице не было — только тонкая складка раздражения меж бровей и выражение явной усталости от того, что её снова ткнули носом туда, куда ей меньше всего хотелось. Она будто говорила всем своим видом: «Отъебитесь уже», — и лишь механически выдавила:       — Простите за опоздание. Можно пройти?       Грюм уставился на неё одним глазом — тот светился подозрительным огнём, другой же смотрел в пустоту. Он что-то резко скривил губами, и сухо бросил:       — Минус пять баллов Гриффиндору. Садитесь, мисс Тонкс.       Эффи молча кивнула, отпустила дверь и прошла к свободному месту. Шорох её шагов по каменному полу показался громче всех объяснений Грюма. Несколько учеников проводили её взглядами, кто-то приподнял брови, но она лишь крепче сжала губы и села, не отводя взгляда от доски, будто только она и существовала в этом классе.       Фред, как и все, проводил Эффи взглядом, но его внимание задержалось дольше, чем у остальных. Ему показалось, что бледнее, чем она сейчас, быть уже невозможно: кожа словно стала прозрачной, глаза потускнели, и всё её присутствие будто растворялось в воздухе, превращая девушку в собственную тень. Каждый её шаг отдавался в классе чужой, неуместной тишиной, и Фреду стало неприятно оттого, что он даже не мог подобрать в голове ни одного внятного слова, которое хоть как-то облегчило бы это зрелище. Он машинально посмотрел на Джорджа. Тот сидел напряжённо прямо, и Фред сразу заметил, как побелели костяшки на руках брата, сжимающего кулаки, будто Джордж силой собственного тела пытался наказать себя за то, что снова и снова остаётся беспомощным.       От этого вида у Фреда внутри всё похолодело, словно кто-то протянул невидимую верёвку и сжал её вокруг его груди. Он едва заметно толкнул брата плечом, показывая, что рядом, что не даст ему в этом утонуть в одиночестве, даже если сам не знает, как помочь. Джордж коротко кивнул, не отводя взгляда от Эффи, а Фред снова перевёл глаза туда, где она, не оборачиваясь, опустилась на свободное место. Села к Моне, прямо за Анджелиной и Алисией, сложила руки на парте и уставилась в доску с такой мрачной сосредоточенностью, будто та собиралась её проглотить.       И именно в этот момент взгляд Фреда вновь зацепился за Джонсон. Он отметил, как уверенно она держится даже в такой неловкой тишине, как легко поправила прядь, откинула её за плечо и слегка приподняла подбородок. Но стоило ему задержаться на ней дольше, как она вдруг подняла глаза — прямо на него. Их взгляды встретились. В этом не было ничего преднамеренного, никакой игры — просто несколько секунд, но Фред почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сердце стукнуло громко, слишком громко для каменного класса, и он поспешно отвернулся, уткнувшись в свои записи, будто в них была сосредоточена вся мудрость этого мира.       И тут же мысленно выругался на себя, чувствуя, как щеки предательски налились теплом.       Ведёшь себя как долбоёб, — пронеслось в голове, и он сжал зубы, боясь снова поднять глаза, чтобы случайно не встретиться с её взглядом ещё раз.       После долгой, шумной и нервной лекции Грюма наступил момент, когда профессор резко отшвырнул мел в сторону, так что тот с хрустом ударился о каменный пол, и объявил, что хватит слушать — пора действовать. По классу разнеслось его рычание о том, что теория без практики — пустая болтовня, и теперь каждый увидит, чего стоит, если в реальности встретится с чем-то, что не знает усталости и не чувствует боли. Ли Джордан, сидевший ближе к задним рядам, не удержался от шуточки — мол, их сонные лица и так уже подозрительно напоминают инферналов. Смех пробежал по классу, но быстро стих, когда Грюм сверкнул своим единственным глазом, а магический зыркнул так, что казалось, он видит насквозь до самой печёнки.       — Хуже, чем инферналы, — рявкнул он, не давая ученикам и шанса ухмыльнуться, — те хотя бы выполняют приказы! А вы думаете, что у вас есть выбор.       С этими словами он махнул рукой, и ученики засуетились, поднимаясь, чтобы разделиться на пары. Фред автоматически встал рядом с Джорджем, как всегда, но в ту же секунду голос Грюма ударил по классу, как плеть:       — Нет! — резкий поворот головы, скрип протеза о пол, — С вас двоих мне только не хватало на уроке превращения в двух обезьян. По парам — с другими. Джонсон, Тонкс — берёте этих двоих, и чтоб живо!       Фред почувствовал, как кровь мгновенно прилила к лицу. Мысленно он уже готовился провалиться сквозь землю — перспектива оказаться рядом с Анджелиной казалась ему настоящей пыткой. Но в этот момент произошло нечто, чего он совсем не ожидал: Эффи, такая бледная и отрешённая минуту назад, вдруг почти оживлённо шагнула к нему, подхватила его под руку и уверенно отвела в сторону, будто это решение было ею принято заранее.       Фред тихо пробормотал:       — Спасибо…       Эффи едва заметно улыбнулась, уголком губ, и ответила тем тоном, в котором прозвучала неожиданная, почти живая энергия:       — Ещё успеешь меня отблагодарить.       Её слова застряли у Фреда в голове, пока они становились друг против друга. И стоило начать, как он понял, что недооценивал её: в движениях Эффи была сосредоточенность, в руках — сила, которая раньше в ней будто пряталась. Заклинания она произносила чётко, с правильным нажимом, и вовсе не выглядела слабее других. Фред по привычке шутливо прищурился, намереваясь легко увернуться, но не успел — парализующее заклинание Эффи ударило в него с неожиданной точностью. Его тело скованно дёрнулось, и он повалился на одну из подушек, специально раскиданных по полу для таких случаев.       Когда Грюм, крякнув, разрешил снять заклинание, Фред поднялся, стряхивая с себя остатки оцепенения, и… только улыбнулся. Нисколько не обиделся, наоборот — испытал странное облегчение. Эффи не была хрупкой тенью, как ему показалось раньше, она была гораздо сильнее, чем её вид. И это внушало ему одновременно уважение и надежду. Что бы там ни происходило с ней внутри, она умела сражаться и, если уж на то пошло, карабкаться из бездны.       В конце концов, — подумал Фред, глядя на неё с неожиданной теплотой, — Тонкс уже однажды выбралась с того света. И, похоже, умеет напоминать об этом не только себе, но и другим.       Когда урок наконец-то завершился и шумно смолк, словно по команде, ученики начали собирать вещи, переговариваться, с облегчением стягивая с плеч напряжение от тяжелой практики. Фред собирался было выйти вместе с Джорджем, но заметил, как Эффи тихо подошла к брату и наклонилась, что-то коротко шепнув ему на ухо. Джордж слегка нахмурился, едва заметно кивнул, а потом Эффи уже развернулась к Фреду и повела его прочь по коридору. Он не успел задать вопросов, просто пошёл за ней, чувствуя какое-то странное притяжение — будто именно сейчас ей было виднее, куда они должны идти.       Они свернули в знакомый двор-колодец, где стены казались выше и теснее, чем в других уголках замка, а воздух пах сыростью и подростковыми секретами. В углу стояло несколько учеников постарше, но, завидев их, они почти синхронно дёрнули руками за спину, пряча сигареты, будто надеялись хоть так скрыть своё занятие. Фреду стало смешно от этой нелепой попытки, но он ничего не сказал — здесь, в курилке, все жили по негласному правилу — каждый берег чужую тайну.       Он достал из кармана помятую пачку сигарет, вытянул одну для себя и молча протянул Эффи. Та взяла, привычным движением зажала тонкой рукой между губ, но не торопилась прикуривать, лишь держала, будто сам факт сигареты во рту придавал ей какую-то свободу и позволял отгородиться от остальных.       — Спасибо, — снова сказал Фред, и его голос прозвучал чуть тише, чем обычно, без привычной насмешки, словно в этом слове было больше смысла, чем простая благодарность за пару на занятии.       Эффи скосила на него взгляд и спокойно ответила:       — Знаю. Я решила спасти твою задницу. Ты же сам не знаешь, как вести себя с Энджи.       Фред коротко усмехнулся, но внутри всё болезненно дрогнуло. Она сказала ровно то, о чём он боялся думать вслух. Он поёрзал на каменной скамье, посмотрел на неё, потом в сторону, и вдруг понял, что именно ей он хочет выговориться. Он не знал, почему именно Эффи: может, потому что она оказалась рядом в тот момент, когда в голове клокотали тысячи несказанных мыслей, может, потому что за долгие годы дружбы он научился доверять ей больше, чем себе самому, а может, потому что она была девчонкой, которая смотрела на мир иначе — не так прямолинейно и громко, как он, а тоньше, тише, глубже.       Фред почувствовал, что слова, которые он всё время прятал от Джорджа, от Анджелины, от Марины, — начинают подниматься сами собой, и ему уже не хотелось их удерживать.       Фред глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает горло, и тут же выдохнул в сторону, стряхивая пепел, будто вместе с ним можно было стряхнуть и лишние мысли. Он повернул голову к Эффи и вдруг, почти сам себя удивив, выговорил:       — Знаешь, мне кажется, что я всё ещё люблю Анджелину.       Эффи чуть приподняла брови, и на её губах появилась улыбка — не удивлённая, не осуждающая, а скорее тихая, как будто она заранее знала, что именно эти слова сорвутся у него первыми.       — А как же Марина? — спокойно спросила она, вытаскивая сигарету изо рта и держа её в пальцах, словно эта тонкая белая палочка могла помочь ей сохранять равновесие.       Фред помедлил, пожал плечами и признался:       — К ней у меня тоже есть чувства. И, блять, я не знаю, что с этим делать.       Эффи снова зажала сигарету между губ, не поджигая её, и слушала. Иногда она вытаскивала её, перекатывала между пальцами, потом снова возвращала на место, словно это был её способ не перебивать.       — Ну и как ты считаешь правильно поступить в этой ситуации? — наконец спросила она, чуть прищурившись.       Фред выпустил дым и устало потер лицо ладонью.       — Может, рассказать правду… и Анджелине, и Марине.       Эффи коротко хмыкнула и ответила так, что её слова резанули по ушам острее, чем любой упрёк:       — Ага. И сделать больно не одной девчонке, а сразу двум? Блестяще, Фред. Просто охуительно.       Он поник, опустив взгляд куда-то в сторону камней под ногами, и тихо спросил:       — А что бы ты посоветовала?       Эффи глубоко вздохнула, повертела сигарету между пальцев, будто решала, прикурить её наконец или нет, а потом посмотрела ему прямо в глаза.       — Я не могу быть для тебя моральным ориентиром, — сказала она тихо, но твёрдо, — Но если ты правда хочешь совет… то в одном ты прав. Ты должен рассказать правду Марине и перестать пудрить ей мозги. Она заслуживает честности. Но, ради Мерлина, не надо бежать обратно к Анджелине, как только всё закончится. Тот должен побыть какое-то время один и не бросаться в омут с головой.       Фред нахмурился, сжал зубы, потом снова сделал глубокую затяжку и выдохнул почти в сторону Эффи.       — Но, понимаешь, я не хочу делать Марине больно. Она не заслужила этого.       Эффи посмотрела на него так, что в её взгляде не было ни капли жалости, только прямота и усталость человека, который слишком хорошо понимает, как устроена боль.       — Фред, — произнесла она спокойно, — ты уже сделал так, что ей будет больно. Это неизбежно. И лучшее, что ты можешь сделать в этой ситуации — быть с ней честным. И, блин, перестать врать самому себе.       Его плечи заметно опустились, как будто вместе с её словами на них легла ещё одна ноша, но в то же время в груди стало немного легче — потому что он услышал то, что боялся признать. Фред молча посмотрел в сторону, наблюдая, как дым его сигареты медленно растворяется в прохладном воздухе двора, и, словно собираясь с силами, коротко выдохнул:       — Ладно. Я подумаю над твоими словами. Возможно, это действительно лучшее, что я могу сделать.       Он говорил это без уверенности, скорее так, будто обещал самому себе хотя бы попробовать. И тут его взгляд зацепился за сигарету в руках Эффи — она всё так же то зажимала её между пальцами, то снова тянулась губами.       — Что ты делаешь, Эффи? — искренне удивился он, слегка прищурив глаза, — Это какой-то новый способ свести всех с ума?       Эффи чуть усмехнулась, но усмешка вышла усталой, как будто сама она знала, насколько нелепо выглядит со стороны.       — Пересмотрела своё отношение к вредным привычкам, — ответила она, поднимая взгляд прямо на него, — Не хочу, чтобы меня убивали ещё и сигареты. С меня и так хватает.       Она вытащила сигарету изо рта, медленно повертела её в пальцах, словно игрушку, и с самым серьёзным видом добавила:       — И вообще, это дыхательная практика. Отстань.       Фред расхохотался, хотя смех вышел немного надломленным, будто в нём слышалась и благодарность за её попытку пошутить, и понимание того, что за этой лёгкостью скрывается что-то куда тяжелее. Он снова стряхнул пепел, чувствуя, как дрожит в пальцах окурок, и мельком подумал, что как бы хреново ни было ему самому сейчас, стоит не забывать — это результат только его собственных действий, его решений, его ошибок.       А вот Эффи… он видел, что она держится чертовски храбро, но за этой бравадой и сухим юмором слишком отчётливо проступала боль, которая никуда не делась и с каждым днём будто делала её прозрачнее.