Не для печати

      Шотландские горы упрямо не подпускали лето к замку — будто кто-то, не доверяя теплу, спрятал его за ледяными хребтами, заперев под тяжёлыми облаками, вечно пахнущими дождём. Внизу, у подножия холмов, уже зеленели поля, а у стен Хогвартса по-прежнему гулял пронзительный ветер, тот самый, от которого пальцы коченеют даже в июне. Месяцы неслись один за другим, не давая времени ни осмыслить, ни отдышаться, и теперь до третьего испытания Турнира Трёх Волшебников оставались считанные дни.       Фред сидел на самом верху квиддичных трибун, свесив ноги и щурясь от света, — отсюда весь мир казался нереально огромным, а он сам, наоборот, — каким-то мелким, чужим, неуместным. Внизу, словно муравьи, суетились сотрудники Министерства, колдуя, что-то меряя, таская ящики с артефактами, и, судя по всему, отчаянно споря друг с другом. Один, заметив Фреда, уже трижды рявкнул снизу, чтобы тот убирался к чёрту, пока не вызвали профессора МакГонагалл или, хуже того, самого Дамблдора. Фред даже не повернул головы. Слова срывались с ветра, как листья — мелькнули и улетели. Ему было всё равно.       Он смотрел туда, где озеро сходилось с небом в полоске ослепительного лилового света. Вода тихо рябила, отражая солнце, и от этого казалось, будто горизонт дрожит. Мозг гудел пустотой, как будто кто-то выключил звук — остались только свет, ветер и то странное, неуютное чувство, что что-то внутри него треснуло.       Он расстался с Мариной почти сразу после разговора с Эффи. И, конечно, сделал это так, как умеют только полные идиоты — без подготовки, без честного взгляда в глаза, без простых слов. Поймал её где-то в коридоре между третьим и четвёртым уроком, на полпути между жизнью и бегством. Она стояла с книгами в руках, усталая, но всё такая же красивая — и в тот момент Фред понял, что именно сейчас собирается сделать самую паршивую вещь в своей жизни.       Он нёс какую-то чушь. Серьёзно, просто поток бреда. Что он её не достоин. Что она заслуживает лучшего. Что она чудесная, но всё слишком запутано. Говорил быстро, сбивчиво, запинаясь, будто от этого слова станут менее жестокими. А она молчала. Смотрела прямо, не отводя взгляда, и в этих её глазах, полных света, с каждым его тупым оправданием гасла последняя искра.       Она ушла молча — без единого слова, без слёз, без той сцены, которую он, возможно, даже ждал. Просто развернулась, словно что-то в ней окончательно замкнулось, и пошла прочь по коридору, а он, как последний придурок, стоял, не зная, куда деть руки и взгляд. И всё равно, даже без слов, он услышал её ясно — как будто это прокатилось у него в голове гулким эхом: «Ты — главное разочарование моей жизни, Фред Уизли».       Видит Мерлин, ему, наверное, было бы легче, если бы она сорвалась. Если бы закричала, швырнула в него учебником, наговорила гадостей, обозвала трусом, мудаком, кем угодно. Было бы проще. Потому что злость можно принять. Её можно вытерпеть, переварить, даже понять. А вот это спокойное «ничего» — ровное, холодное, чужое — пробивало сильнее любого крика.       Первым его порывом было — побежать к Анджелине. Вернуться туда, где всё хотя бы когда-то имело смысл. Упасть к её ногам, умолять, чтобы простила, чтобы посмотрела на него так, как раньше. Но он даже не успел сделать ни шага — потому что понимал: это было бы уже не про любовь. Это было бы про страх остаться одному, про жалость к самому себе, про желание хоть чем-то заткнуть дыру, которую он сам же и выжег. И потому стыд, тяжелый, как свинец, осел в груди, перебивая всё остальное — и оставил после себя только горечь. Горечь от осознания, что обратного пути больше нет, и что на этот раз он действительно всё испортил.       Из навязчивых, вязких мыслей Фреда вырвал голос министерского работника, раздражённый и сиплый, как у человека, который слишком часто кричит в пустоту. Тот уже поднимался вверх по трибунам, грозно размахивая палочкой и обещая собственноручно препроводить наглого ученика к директору — «в назидание прочим бездельникам». Фред, не желая выяснять, насколько серьёзны его намерения, поспешил ретироваться, ловко перескакивая через ступени и чувствуя, как доски под ногами гулко отзываются эхом. Последнее, чего ему сейчас хотелось, — провести остаток учебного года за чисткой унитазов.       Он шёл по пустеющему полю, где ещё витал запах выжженной травы и сырости, и думал о том, что неплохо было бы отвлечь себя старым добрым способом — какой-нибудь безумной проделкой, чего уж там, напоследок. Может, превратить мантию Снейпа в нечто достойное Парижской недели моды. Или подменить результаты экзаменов в учительской. Но, к его удивлению, даже эти фантазии не вызывали ни привычного весёлого щекотания в груди, ни азарта. Все идеи казались выцветшими, безвкусными. Как будто кто-то одним движением стер все краски, оставив только серые мазки в его голове.       Солнце за спиной уже почти ушло за хребты, оставив после себя мягкие малиновые сумерки. Воздух стал прозрачным и тихим, таким, что слышно, как вдалеке перекликаются лягушки у озера. Фред поднялся по тропинке к воротам замка, и именно там, на фоне медленно угасающего света, заметил её.       Марина стояла чуть в стороне от кучи чемоданов и низкого лысого мужчинки, который, судя по ожесточённым жестам, пытался втолковать Филчу что-то по-французски. Их голоса — визгливые, раздражённые — звучали как шум где-то далеко, ненужный и неважный. Всё внимание Фреда притянула она.       Она не обратила на Фреда никакого внимания — будто он был просто частью пейзажа, случайной тенью, проскользнувшей мимо. Всё её тело, её взгляд, даже легкий изгиб плеч казались сосредоточенными не на происходящем вокруг, а где-то внутри — там, где бродят последние мысли перед уходом. В её лице, в каждом движении чувствовалось удивительное спокойствие, почти отрешённость, и в этом спокойствии было не равнодушие, а какое-то тихое освобождение, как будто она наконец смогла выдохнуть после долгого, вязкого ожидания.       Фред стоял в нескольких шагах от неё, не зная, что делать с собственными руками, с дыханием, с сердцем, которое будто нарочно стучало громче обычного. Он подумал, что, наверное, неправильно вот так — просто разойтись, будто ничего не было. Ему хотелось что-то исправить, хотя бы попробовать. Хотелось не оставлять всё висеть между ними этой липкой, неловкой тишиной.       Он подошёл ближе, сбоку, чтобы не напугать, и тихо, почти шепотом сказал:       — Привет.       Марина даже не повернула голову. Только едва заметно скосила глаза в его сторону, как будто проверяя — не померещилось ли. Затем снова вернула взгляд к закату, где остывшее небо догорало последними медными всполохами.       Фред впервые за свои семнадцать лет почувствовал, что по-настоящему растерялся. Слова, такие лёгкие обычно, теперь будто превратились в гальку, набитую в рот. Что, впрочем, неудивительно — ведь трудно ожидать тёплого приёма от человека, который три месяца делал вид, что тебя просто не существует.       Он кашлянул, пытаясь собраться, и, зацепившись взглядом за груду чемоданов у её ног, неловко вымолвил:       — Ты… уезжаешь?       Марина, не поворачиваясь, ответила спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно будничном, не стоящем ни боли, ни сожаления:       — Я сдала экзамены. Меня здесь больше ничего не держит.       — А на турнир останешься? — спросил он, будто хватаясь за последнюю соломинку, хотя и сам понимал, что вопрос звучит глупо.       Она не ответила. Лишь чуть пожала плечами, не отводя взгляда от горизонта.       И тут Филч — вспотевший, раздражённый, как всегда при встрече с кем-то, кто не понимает по-английски, — рявкнул на лысого француза:       — Ваша карета подойдёт в Хогсмид! К замку никто не заезжает, ясно? И вообще — мои полномочия на этом кончились!       Лысый мужчина, бледный и невозмутимый, пробормотал что-то на французском, больше для себя, чем в ответ, и взмахнул палочкой. Чемоданы плавно поднялись в воздух, зависнув над землёй, словно стайка ленивых, усталых птиц.       Он бросил короткую фразу девушке, и та, ни слова не говоря, медленно двинулась за ним.       Марина прошла мимо, не удостоив Фреда ни взглядом, ни даже намеком на эмоцию — просто мимо, как мимо призрака, которого давно перестала видеть. И вдруг — сам не зная зачем — Фред резко схватил её за руку.       Пальцы сомкнулись вокруг её запястья, и девушка обернулась. Несколько секунд она просто смотрела вниз, на своё предплечье, вцепленное в его ладонь, моргая часто и удивлённо, будто не верила, что этот идиот действительно решился. В глазах её мелькнула почти детская растерянность, сменившаяся хрупким, но холодным презрением.       — Мне надо с тобой поговорить, — выдохнул Фред, глядя ей прямо в глаза, — объясниться… и… в конце концов, попросить прощения.       Где-то за их спинами снова завизжал лысый француз, махая руками, как мельница в бурю, а Филч перекричал его, грозно требуя, чтобы Уизли «немедленно вернулся в замок, иначе спать будет на улице».       Но Фред, словно не слыша их, не отводил взгляда. Его пальцы всё ещё держали её, чуть дрожали — не от страха, а от напряжения, как будто он цеплялся не за руку, а за последнюю возможность хоть что-то исправить.       — Пожалуйста, — только и смог произнести он, едва слышно, почти на выдохе.       Марина, по-прежнему удивительно спокойная, бросила своему сопровождающему пару коротких фраз по-французски. Тот раздражённо фыркнул, но отступил. Девушка повернулась к Фреду и долго — слишком долго — смотрела ему в лицо, будто пыталась вспомнить, за что когда-то могла его любить. В её взгляде было всё: и обида, и усталость, и то безразличие, которое наступает после того, как все чувства выгорают дотла.       — С чего ты решил, что мне нужны твои извинения? — наконец произнесла она, ровным голосом, без тени злости.       Фред опешил. Эта фраза ударила не громко, но больно — как если бы кто-то тихо, но точно ткнул пальцем в самую рану. Он не успел ответить, не успел даже как следует вдохнуть, как Марина, всё тем же спокойным тоном, добавила:       — Ты мудак, Фред Уизли. Но это не значит, что я собираюсь убиваться по тебе остаток жизни.       Он хотел что-то сказать, но не смог — язык будто прилип к нёбу. И странное дело: эти слова, вроде бы обидные, вдруг принесли с собой не только боль, но и какое-то внутреннее облегчение. Может, потому что впервые за долгое время кто-то сказал ему чистую, честную правду. Или, может, потому что в глубине души он знал: да, именно так и есть.       Фред вдруг понял, что, возможно, слишком переоценивал своё значение в её жизни — как, впрочем, и в жизни вообще. Может, Марина и правда переживёт это легко, потому что она — из тех, кто знает себе цену и не позволяет чужим ошибкам разрушать себя.       — Даже если тебе всё равно, — сказал он тихо, почти с улыбкой, — я всё равно должен извиниться. Просто… за всё.       Марина чуть приподняла уголок губ, но в этой улыбке не было прощения — скорее лёгкое удивление, почти насмешка, будто она только что увидела перед собой редкий, глупый, но искренний вид мужской наивности.       — Не думала, что ты настолько идиот, — сказала она спокойно.       И, не дожидаясь ответа, развернулась.       Чемоданы покорно двинулись за ней, сопровождающий что-то бормотал на своём, а Фред остался стоять у ворот, сжимая в пальцах воздух, где ещё недавно была её рука. Он долго смотрел ей вслед, пока она не растворилась в мягких сумерках, в остывающем небе, в той самой полоске света, которая ещё минуту назад освещала её лицо.       И тогда ему вдруг стало ясно — Марина действительно крутая. Настоящая. Девчонка, которая знает, чего стоит, и никогда не позволит кому-то вроде него ранить её снова. Он не знал, притворялась ли она сейчас или правда ничего уже не чувствовала, но в тот момент Фред поклялся себе, что больше не разочарует ни одну девушку.       Пусть хоть раз в жизни научится быть человеком, а не мальчишкой, прячущимся за шутками и дурацкими оправданиями.

***

      Эффи сидела на холодном каменном полу, прижавшись спиной к стене, где камень отнимал тепло так же безжалостно, как жизнь — силы. Узкий коридор между учебными классами гудел от шагов, голосов, стука дверей — везде мелькали спешащие ученики, кто-то громко смеялся, кто-то ругался на проваленные экзамены, кто-то нёс стопку книг, едва удерживая равновесие. Один из них едва не споткнулся о вытянутые ноги Тонкс, недовольно буркнул что-то вроде «смотри, куда садишься», но она даже не шелохнулась.       Наушники глубоко в ушах, плеер с трещиной на корпусе сжат так крепко, что побелели костяшки пальцев. Музыка едва различимо гудела — она не слушала, просто пыталась ею заглушить собственные мысли, хотя давно уже знала: это не помогает.       Её взгляд был устремлён в никуда — сквозь толпу, сквозь стены, сквозь саму жизнь. Казалось, она и правда не видела этих людей. И, может быть, не видела уже ничего.       То, что гнездилось внутри неё, отравляло каждый вдох, будто в груди поселилась какая-то живая тьма, медленно выпивающая силы. Последние недели стали похожи на бесконечную пытку: тело предавало её, и она всё отчётливее понимала — каждый день мог стать последним.       Иногда ей казалось, что мир вокруг стал слишком ярким, звуки — слишком громкими, а воздух — слишком густым, как будто реальность начала плавиться, не выдерживая того, что происходило внутри неё.       Тошнота приходила волнами, тянула изнутри мерзкой, вязкой чернотой, и после каждого приступа Эффи долго не могла отдышаться, сидя на полу или вцепившись пальцами в холодный кафель. Дрожь в теле не проходила — ни после зелий, ни после сна. А последние дни к этому добавился ещё и постоянный, изматывающий гул в голове.       Сначала она думала, что это просто усталость — слишком много экзаменов, слишком мало сна. Потом решила, что, может быть, просто не выспалась. Но вскоре поняла, что ошиблась.       Гул стал громче, отчётливее. Иногда он складывался в слова, в шёпот. Эффи ловила себя на том, что различает отдельные фразы, хотя не могла понять, на каком языке они звучат. Сначала она думала, что это просто шум Большого зала — кто-то болтает за соседним столом, кто-то смеётся, кто-то спорит. Но потом, ночью, в своей спальне, в тишине, где даже дыхание казалось слишком громким, она услышала их снова.       Кто-то шептал ей прямо в ухо.       Она распахнула глаза, рывком села, сердце колотилось, будто её выдернули из кошмара. Резко обернулась — никого. Только собственное отражение в тёмном зеркале и комната, залитая холодным светом луны.       С тех пор она не была уверена, где проходит граница между явью и тем, что зовёт её из-за завесы. Иногда казалось, что голоса становятся ближе, будто кто-то вот-вот протянет к ней руку из другого мира.       Даже сейчас, сквозь наушники, сквозь музыку, сквозь гул людских голосов — она их слышала. Тихие, тянущиеся, как эхо в пустом колодце, голоса, что звали её по имени. Эффи прикрыла глаза и чуть сильнее вжалась в стену, будто хотела стать частью камня, раствориться в нём. Она знала: если дослушать до конца, эти голоса могут увлечь за собой туда, откуда уже не возвращаются.       Эффи хотелось реветь. Не от страха, не от жалости к себе — просто от переполняющего отчаяния, которое не помещалось внутри. Слёзы стояли где-то глубоко, как вода за плотиной, но она не позволяла им выйти наружу.       Она думала о маме — о том, как та, узнав о её смерти, будет искать виноватых в каждом, кроме самой болезни, как снова станет винить себя за проклятие тётки. Отец… Эффи почти видела, как он сидит в пустом кабинете, склонившись над книгами и старыми записями, тщетно выискивая способ спасти её, когда уже поздно. И Дора, сильная, блестящая, которая к тому времени, может быть, уже станет мракоборцем. Эффи знала, что та не заплачет при всех, но сломается в одиночестве, в темноте.        Джордж…       Мерлин, как же больно было думать о нём.       Потому что она знала — им не суждено. Не будет «долго и счастливо». Не будет весёлых перепалок и совместных проделок, не будет летних писем и долгих разговоров под звёздами. Всё это теперь превращалось в ничто. В пустоту.       По щеке скатилась слеза — не первая за эти дни, но, кажется, самая настоящая. Эффи прикрыла глаза и глубоко вдохнула, стараясь поймать хоть какое-то ощущение жизни, хоть мгновенную передышку. Но воздух резал горло, и вместо облегчения в груди стало ещё теснее, будто сама боль расправила крылья.       Темнота под веками сгустилась, и в ней снова появились звуки. Тот самый шёпот, что в последнее время стал её неотъемлемой тенью. Она не пыталась больше его заглушить — не было сил. Теперь она просто слушала.       Голоса были тихие, тянущиеся, словно струны старого инструмента, звучащего под водой. Один накладывался на другой, прерываясь, сливаясь, повторяя какие-то отрывочные слова, похожие на заклинания или молитвы. Они будто спорили между собой, не в силах решить, кто первым доберётся до неё.       Иногда казалось, что они шепчут прямо у самого уха — тёплое дыхание, еле ощутимое касание, от которого холод бежал по коже.       Она не могла понять, кто это — мужчины, женщины, дети? Голоса без лиц, без тел, без возраста. Просто шум, просто безумие, просто тьма, обретшая язык.       В какой-то момент Эффи почувствовала, как у неё дрожат руки. Дыхание сбилось, сердце билось всё быстрее, и вдруг ей захотелось закричать — так громко, чтобы разорвать эту вязкую тишину, чтобы заглушить их всех. Чтобы хоть на секунду вернуть себе контроль.       Она открыла рот — но в тот же миг услышала. Одно слово. Ясное, отчётливое, будто произнесённое прямо в голове.       — Умрёт.       Она резко распахнула глаза.       Коридор снова наполнился привычными звуками — шаги, голоса, смех, шелест бумаги. Мимо неё прошёл Седрик Диггори, смеясь над чем-то, что сказал Энтони Рикетт. Оба даже не посмотрели на неё.       Голоса исчезли.       Словно их никогда и не было.       Эффи будто что-то поняла в тот момент — не умом, не логикой, а чем-то глубже, как будто сердце на секунду замерло и подсказало: вот оно.       Она проводила взглядом Седрика, пока тот вместе с Энтони не остановился у группы мальчишек, устроившихся на подоконнике, смеющихся, переговаривающихся, кидающих бумажные шарики в проходящих мимо. Всё выглядело до обидного обыденно, и именно это казалось самым пугающим — спокойствие перед чем-то, что ещё не случилось, но уже обрело форму в воздухе.       Сегодня вечером должно было состояться последнее испытание Турнира Трёх Волшебников, и вдруг Эффи с ледяной ясностью ощутила, что что-то произойдёт. Не просто волнение перед событием, не школьная тревога — а тяжёлое, глухое чувство, будто само пространство вокруг вибрировало, предвещая беду. Это ощущение ударило в живот, разлилось током по рукам, и Эффи даже зажмурилась, чтобы оно ушло, но оно лишь усилилось.       Она не знала, что это. Предчувствие? Магическое озарение, связанное с её проклятой сущностью? Или просто плод воспалённого разума, измотанного болью и страхом?       Ей хотелось поверить, что последнее. Но внутри что-то настойчиво шептало: нет, это важно.              Она вытерла нос рукавом школьного джемпера — жест детский, почти машинальный — и, тяжело поднимаясь, сдёрнула с себя наушники. Музыка, которая минуту назад ещё служила щитом от реальности, теперь раздражала, мешала думать. На ватных ногах она пошла к ним — к Диггори, к Рикетту, к этой компании безмятежных мальчишек, не имеющих ни малейшего представления о том, что, возможно, один из них уже идёт навстречу смерти.       Первым её заметил Энтони.       Он сразу выпрямился, расправил плечи, и с тем самым самодовольным видом, который Эффи всегда раздражал, произнёс:       — О, а вот и прекрасная мисс Тонкс. Что, пришла пожелать нам удачи?       Она, как обычно, не удостоила его взглядом, продолжая смотреть на Седрика. Он повернулся к ней, чуть смущённо улыбнулся — всё тот же идеальный мальчик из Пуффендуя, о котором вздыхала половина школы, — и спокойно сказал:       — Привет, Эффи. Всё в порядке? Ты как-то… бледная.       Она несколько секунд просто стояла, глядя на него, не в силах выдавить ни слова. В голове метались десятки мыслей — скажи ему, предупреди, попроси не участвовать, — но каждая из них звучала безумно, как ночной кошмар, рассказанный вслух при свете дня. И всё же молчание оказалось хуже.       Она открыла рот, но не успела ничего произнести — Энтони вдруг вскрикнул, с ухмылкой ткнув пальцем в её лицо:       — Эй, у тебя кровь!       Эффи непонимающе моргнула, поднесла пальцы к носу — и увидела не алые, а густые, чёрные капли, стекающие по коже.       Мир в тот момент будто перекосился. Воздух стал вязким, а голоса — гулкими, чужими. Она резко обернулась, пытаясь уйти, чувствуя, как краснеют щёки, как учащается дыхание.       Смех раздался почти сразу.       — Эй, Седрик! — выкрикнул кто-то из компании, — от тебя даже занятые девчонки текут!       Взрыв хохота отдался в её ушах гулом, словно отдалённым эхом.       Эффи шла, почти не чувствуя ног, прижимая ладонь к лицу, и единственное, о чём она думала — не упасть.       Не здесь. Не перед ними.       Она свернула за угол, и только там позволила себе согнуться пополам, сжимая живот, чувствуя металлический привкус на губах и страх, холодный, как ледяная вода, растекающийся под кожей.       Она знала, что это не просто кровь. И не просто предчувствие. Что-то начинало рушиться — внутри неё и, возможно, во всём мире вокруг.

***

      Вечер опускался на замок, и густая, почти осязаемая тьма постепенно вползала в каждый его угол, в каждый коридор, затопляя башни и двор каменными тенями. Хогвартс гудел, как улей — все ждали последнего испытания Турнира Трёх Волшебников. На фоне этого всеобщего возбуждения Джордж Уизли чувствовал себя странно спокойно. Наверное, потому что суета помогала отвлечься. В этот вечер он сбывал свой недельный запас блевательных батончиков и с какой-то маниакальной сосредоточенностью подсчитывал галлеоны. Только что один пятикурсник из Пуффендуя, красный от восторга, приобрёл у него целых пять — «устрою весёлые каникулы своему идиоту-кузену!» — и убежал, прижимая пакетик к груди, словно нес величайшее волшебное сокровище.       Дела действительно шли неплохо. Если быть честным — лучше, чем когда-либо. Они с Фредом уже почти стояли у финишной черты, предчувствуя, как из этой школьной шалости родится нечто настоящее. Вот только в последнее время даже успех перестал приносить Джорджу то детское ликование, ради которого всё когда-то и затевалось.       Фред, после расставания с той самой Мариной, словно метался между крайностями. Иногда работал с утроенным рвением, сыпал идеями, ночами сидел над прототипами и придумывал новые безумные концепции, как будто хотел отвлечь сам себя от того, что болело внутри. А иногда уходил в тень, замыкался, смотрел в одну точку, не слыша ни брата, ни весь мир вокруг. Тогда Джордж оставался один на один с товаром, с долгами и идеями, и — со своими мыслями.       А внутри него бушевал ураган.       Эффи умирала.       Он мог тысячу раз повторять себе, что всё будет хорошо, что найдётся зелье, что отец узнает кого-то, кто поможет, что Мерлин не настолько жесток, — но всё это были лишь слова, отчаянные попытки приклеить реальность к хрупкой надежде. Он видел, что с каждым днём она становится слабее. Видел, как её улыбки тускнеют, как движения становятся осторожными, будто каждое даётся ей с трудом, как глаза потухают, оставляя в них лишь свет, похожий на прощание.       Он боялся.       Каждое утро — боялся, что это может быть их последнее утро. Каждый вечер — что завтра её уже не станет. Боялся спуститься в Большой зал и не увидеть её за длинным гриффиндорским столом.       А она отдалялась.       Не капризно, не демонстративно — тихо, почти нежно, словно заранее готовила его к тому, что однажды уйдёт навсегда.       Джордж предлагал ей вернуться домой — хоть на неделю, хоть просто на выходные, лишь бы она была под присмотром, под защитой, среди семьи. Но Эффи каждый раз упрямо качала головой, отвечая, что не хочет умирать на глазах у родителей.       И он не находил, что ей возразить.       Иногда ему казалось, что он уже живёт не снаружи, а внутри собственной паники — в вязком, темном болоте страха, где каждое движение даётся с трудом. И только работа с братом, их общее дело, сумасшедшие идеи, эти проклятые блевательные батончики и пердежные фейерверки — всё это удерживало его на поверхности, не позволяя сойти с ума.       Он понимал, что Фред бежит от личного в то, что можно потрогать, рассчитать, довести до блеска — и делал то же самое. Они оба убегали. Только один — от вины, другой — от страха.       А где-то между этим, в промежутках между смехом и тьмой, растворялась их юность.       Джордж шел по коридорам замка, утопая в их тишине, какой не бывало здесь уже несколько месяцев, — почти вся школа устремилась на стадион, чтобы занять места до начала последнего испытания. Он шел быстро, держа руки в карманах мантии и то и дело представляя, как Эффи, закутавшись в свой бордовый плед, сидит в кресле у камина, как она улыбнется, когда он войдет, как он заключит ее в объятия, прижимая к себе, стараясь согреть, будто одно только это способно удержать её здесь, в этом мире, еще хоть немного.       Он уже почти дошел до портрета Толстой Дамы, когда вдруг остановился — ему послышалось… нет, не послышалось, — из бокового коридора донесся знакомый голос, напряжённый, надломленный, слишком громкий, чтобы быть просто разговором. Джордж нахмурился и свернул. За поворотом он увидел Эффи — тонкую, бледную, будто свечу на ветру, — стоящую перед профессором Макгонагалл. Эффи говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что её не дослушают, что слова рассыплются, не успев сложиться в смысл, а профессор слушала её с тем самым сдержанным сочувствием, за которым скрывалось всё: тревога, недоверие и жалость.       — Профессор, вы не понимаете, — Эффи почти захлёбывалась, голос дрожал, но в нём не было ни капли истерики, только отчаяние, — что-то случится, я чувствую это, сегодня вечером, с ним… с ними… не знаю как, но всё закончится ужасно, нужно остановить Турнир, сейчас же!       Макгонагалл, скрестив руки на груди, стояла неподвижно, но уголки её губ дрогнули — не от раздражения, а от внутренней борьбы между долгом и человеческим участием.       — Мисс Тонкс, — произнесла она мягко, но твердо, — Министерство с самого утра получает десятки подобных извещений. Это всегда происходит накануне финала. Меры безопасности приняты, патрули усилены, профессор Дамблдор лично присутствует на стадионе. Никому ничего не угрожает.       — Вы не понимаете, — почти прошептала Эффи, делая шаг ближе, — я чувствую. Это не мысли, не догадки — я знаю, что произойдет беда.       Профессор выдохнула, посмотрела на нее долгим взглядом — тем, в котором было больше усталости, чем строгости, — и покачала головой.       — К сожалению, я не могу отменить испытание, основываясь только на вашей интуиции.       Джордж понял, что дальше стоять в тени бессмысленно. Он шагнул вперед, стараясь, чтобы в голосе не звучало ни смущения, ни раздражения.       — Добрый вечер, профессор, — сказал он спокойно, кивая, — Рад слышать, что Министерство заботится о безопасности наших чемпионов. Но я, пожалуй, позабочусь о безопасности мисс Тонкс.       Он подошел ближе, обнял Эффи за плечи, чувствуя, как она дрожит под его рукой, — от холода или от внутренней бури, он не знал. Макгонагалл кивнула ему коротко, с тем самым взглядом, в котором стояло немое «спасибо, разберись», и, поправив мантию, направилась прочь — к арене, к огням и ликующей толпе.       Когда они остались одни, Джордж повернул Эффи к себе. Она стояла, глядя куда-то мимо него, губы дрожали, а глаза блестели от слёз.       — Эй… — прошептал он, заглядывая ей в лицо, — Что происходит?       Эффи медленно подняла взгляд, и в нем было что-то страшное — не страх, а знание.       — Сегодня… кое-что случится, — сказала она почти беззвучно.       — Что именно? — спросил Джордж, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Она моргнула, глотнула воздух, как перед прыжком в холодную воду, и прошептала еле слышно:       — Он умрёт.       Джордж непонимающе моргнул.       — Кто?       Эффи не ответила. Лицо её исказилось от боли, руки метнулись к вискам, будто кто-то сжал её голову изнутри. Она застонала, согнулась, а по щекам скатились слёзы — тёмные, тяжёлые, почти как следы чернил. Джордж подхватил её, успев только выдохнуть:       — Эффи, нет…       Эффи вдруг будто взорвалась изнутри — от боли, от ужаса, от невозможности быть услышанной. Она вырвалась из рук Джорджа с такой силой, что тот на мгновение даже отшатнулся, и, словно сорвавшись с цепи, закричала так, что её голос отразился от каменных стен, эхом прокатившись по пустому коридору:       — Я не сумасшедшая!       Этот крик был не столько протестом, сколько мольбой, не столько словами, сколько воплем души, которая рвалась доказать своё право быть понятой. Джордж застыл, глядя на неё — взъерошенную, бледную, с расширенными зрачками, будто она видела то, чего не видел больше никто. Он не знал, что сказать. Всё в её поведении — дрожащие руки, сбившееся дыхание, лихорадочный блеск в глазах — доказывало обратное, и всё же в глубине её взгляда было что-то такое, что заставляло сомневаться в очевидном.       Эффи металась по узкому коридору, словно запертая птица, бормоча всё тише, будто сама пыталась убедить себя:       — Я не сумасшедшая… не сумасшедшая… не сумасшедшая…       Джордж сжал кулаки, стараясь унять раздражение, которое медленно, но верно пробивалось сквозь страх и жалость. Он хотел закричать, встряхнуть её, заставить остановиться, но понимал, что этим только окончательно добьёт. Поэтому он выдохнул, заставил себя говорить тихо, почти ласково, словно к ребенку:       — Эффи… почему ты думаешь, что кто-то умрёт?       Она остановилась. Замерла посреди коридора, опустив руки, будто в них внезапно исчезла вся сила. Несколько секунд молчала, потом глубоко вдохнула, закрыла глаза, будто собираясь с духом, и выдохнула медленно, как перед прыжком в холодную воду. Когда снова открыла глаза — в них не было безумия, только усталость и какая-то страшная ясность.       — Просто… поверь мне, — сказала она едва слышно, — Пожалуйста.       Джордж не колебался. Он не задавал вопросов, не искал логики — потому что если она просила поверить, значит, он поверит. Даже если это всё — безумие, даже если это просто бред, рождающийся в голове, которая медленно сдаётся под натиском болезни. Он всё равно поверит.       — Хорошо, — тихо ответил он, подойдя ближе и взяв её за руку, — Я верю. Что мы можем сделать, чтобы этого не случилось?       Эффи посмотрела на него с благодарностью, будто эти слова на миг вытащили её из пучины. Но уже через секунду плечи её опали.       — Я не знаю, — прошептала она, — Даже Макгонагалл мне не поверила…       Она опустила взгляд, потом вдруг замерла, и в её глазах вспыхнуло что-то — как огонёк в темноте, как мысль, что только что оформилась в чёткое решение.       — Дамблдор, — выдохнула она, — Нужно сказать Дамблдору! Он поймёт!       И прежде чем Джордж успел что-то ответить, она резко сорвалась с места — будто все сомнения и слабость оставила позади. Её мантия взметнулась за ней, шаги загрохотали по каменным плитам, и через секунду она уже неслась по направлению к стадиону, туда, где светились вдали факелы Турнира.       Джордж остолбенел на мгновение, а потом рванул следом.       — Эффи, подожди! — крикнул он, но она даже не обернулась.       Он бежал за ней, слыша, как эхо их шагов отражается от стен, и пытался перекричать её упрямое молчание, уговаривая, умоляя:       — Эффи, остановись! Ты не можешь просто так вломиться туда! Эффи!       Но она мчалась дальше, как будто впереди её звала какая-то сила, сильнее рассудка, сильнее страха, сильнее жизни.       И Джордж уже понимал — все его попытки тщетны.       Эффи бежала.       Она бежала не к чему-то, а от — от ужаса, от нарастающего гулкого звука в голове, от той бесконечной вязкой тьмы, что будто шевелилась под черепом и пульсировала в унисон с каждым ударом сердца. Казалось, стены замка сжимались вокруг неё, и из каждой щели, из каждого камня, из каждой древней трещины в воздух просачивался шепот — низкий, глухой, чужой, такой древний, что сама его интонация не принадлежала человеческому миру. Эффи казалось, что если она остановится, хоть на секунду, то эти голоса догонят её, сомкнутся вокруг и потянут туда, за завесу.       Она неслась вниз по лестницам, скользила по ступеням, почти падая, цепляясь за холодные перила, сдирая ладони. А когда впереди показались вспыхивающие факелы стадиона, на миг подумала, что спаслась, что воздух наконец станет чище, что здесь, среди толпы, этот кошмар стихнет. Но всё оказалось наоборот — чем ближе она подходила к стадиону, тем громче становились голоса. Они будто хором радовались, что она всё-таки пришла, будто ждали её здесь.       И когда Эффи добежала до самых трибун, когда впереди уже шумела толпа, а в центре поля клубилась темнота лабиринта, она остановилась, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Гул в голове достиг пика — такой силы, что она едва не потеряла сознание. В глазах всё плыло, словно сквозь стекло, а под веками метались тени, не имеющие формы. Джордж настиг её в тот самый момент, когда она готова была просто рухнуть на землю. Он подбежал, схватил её, притянул к себе, прижимая к груди так крепко, будто силой своих рук мог защитить от всех кошмаров на свете. Сквозь собственное учащённое дыхание он прохрипел:       — Хватит бежать… — потом, после короткой паузы, добавил глухо, — От себя не убежишь, Эффи.       Но она не слышала его.       Шепот в голове стал таким пронзительным, что казалось, он уже не внутри неё — он вокруг, в каждом вдохе, в каждом движении воздуха, в самой земле под ногами. Всё тело свело судорогой, и прежде чем Джордж успел понять, что происходит, Эффи резко вскинула голову и — закричала.       Это был не человеческий крик.       Резкий, короткий, будто разрезающий пространство, словно кто-то расколол воздух пополам. Удар звука пронзил Джорджа, отдался в висках, в ребрах, в сердце. Он машинально зажал ухо одной рукой, но продолжал держать Эффи второй, хотя тело её металось, как у человека, которого пытаются удержать от падения в бездну.       — Так, подруга, — выдохнул он, пытаясь перекричать гул в собственной голове, — пойдём-ка отсюда, отведу тебя в замок, слышишь? Пойдём.       Она мотала головой, рыдая, но не сопротивлялась. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом, и всё её тело было мягким, как тряпичная кукла. Она цеплялась за воздух, хватала его дрожащими губами, будто в нём была жизнь. Джордж крепко держал её под руку, почти волоча, повторяя успокаивающе, будто заклинание:       — Осталось чуть-чуть, Эффи… совсем чуть-чуть, слышишь? Мы почти дошли…       Но Эффи уже не слышала. Голоса внутри неё вдруг сменились — и вместо звуков пришли образы. Резкие, рваные, будто кто-то выхватывал кадры из сна: кладбище, земля, серый камень, мелькание красной и жёлтой формы… и — ослепительная, ядовито-зелёная вспышка.       Всё внутри неё будто взорвалось.       Она закричала снова — громче, пронзительнее, почти нереально. Этот звук был уже не человеческий — чистый, режущий, такой силы, что Джорджа отбросило назад. Уши заложило, мир на мгновение превратился в белое пятно. Он не понял, что падает, не понял, что земля под ним, что он пытается дышать, но не может. Только потом — короткая вспышка боли, потом темнота.       Он очнулся через минуту.       С трудом поднял голову — и сразу понял, что из ушей течёт кровь. Горячая, липкая, она стекала по шее. Он моргнул несколько раз, пытаясь вернуть зрение, и увидел Эффи — она лежала на земле, неподвижная. Безмолвная. Ужасно красивая, будто в эту секунду её лицо очистилось от всех следов страданий, и тьма, наконец, отпустила.       Он пополз к ней, едва передвигая руки, схватил за плечи, прижал к себе.       — Эффи! — прохрипел он, чувствуя, как горло сводит спазм, — Эффи, очнись!       Ответа не было. Он приложил ухо к её груди, не веря, не дыша. И — услышал. Едва уловимое, почти несуществующее дыхание.       Джордж зажмурился, стиснув зубы, и, перехватив её поудобнее, поднялся на ноги. Его шатало, уши звенели, из левого текла кровь, он вытер её плечом, не думая. В груди всё сжалось до боли, и всё вокруг поплыло.       Снова.       Снова он несёт её — лёгкую, бледную, почти безжизненную — по коридорам замка, которые будто вытянулись до бесконечности. Снова эта ужасная, до дрожи знакомая сцена, которую он прокручивал в кошмарах.       Снова мир рушится у него под ногами.