Не для печати

      Джордж смутно помнил, что было дальше. Всё будто распалось на обрывки — вспышки света, удары сердца, чьи-то крики вдалеке, — а потом осталась только тяжесть на руках, такая непосильная, что он почти не чувствовал собственных ног. Он не помнил, как донёс Эффи до замка, только холод каменных ступеней под подошвами, горячее дыхание у её шеи и липкую пелену перед глазами. Помнил лишь то, как ввалился в больничное крыло, спотыкаясь, с еле живым телом в руках, и рухнул на колени прямо посреди зала, не в силах произнести ни слова. А потом кто-то осторожно, но решительно забрал у него её — и он понял это не сразу, только потому что вдруг ощутил, как из рук ушло тепло, как будто кто-то вырвал из него самую суть, оставив пустоту.       Мадам Помфри что-то спрашивала, рядом мелькнула пожилая сестра-целительница, но слова проходили мимо, разбиваясь о гул в ушах. Джордж только мотал головой — не потому, что не хотел отвечать, а потому, что ничего не мог объяснить. Всё казалось бредом. Всё, что произошло, было неправильным, невозможным, абсурдным, и он, кажется, до конца не верил, что это случилось на самом деле. Когда мадам Помфри заметила кровь у него на ушах и попыталась уложить на койку, он, не раздумывая, отступил, пробормотав что-то невнятное, и ретировался, пока его не заставили. Он не мог уйти далеко — просто уселся на широкий каменный подоконник у входа, свесив руки и уставившись в пол, — так, чтобы, если вдруг что-то случится, быть рядом.       Прошло, может, полчаса, а может, целая вечность, прежде чем он услышал новость — Седрик Диггори погиб. Смерть в Хогвартсе всегда казалась чем-то немыслимым, невозможным, слишком чуждым, чтобы стать реальностью. Они с Диггори никогда не ладили, между ними всегда была эта тихая, ни к чему не ведущая неприязнь, но теперь всё это не имело никакого значения. Слова «погиб» ударили по нему так, будто это он сам должен был умереть.       Звон в ушах не стихал. Казалось, звук её крика всё ещё витал где-то внутри черепа, тонким лезвием режа тишину. Перед глазами то и дело всплывало лицо Эффи — бледное, почти прозрачное, с закрытыми веками и прядью волос, прилипшей к щеке. Он прижался спиной к каменному откосу, скользнул вниз, подтянув колени, и прикрыл глаза. Хотел просто выдохнуть, просто перестать существовать хотя бы на минуту. Несколько раз он чувствовал, как проваливается в дремоту, но каждый раз тело вздрагивало, будто вспоминая — нельзя. Не сейчас. Не пока она там.       Ещё через час в замок прибыли родители Эффи. Джордж сидел на подоконнике, уронив голову на руки, и не заметил, как из полумрака коридора донёсся звонкий стук каблуков и глухие шаги. Когда он поднял взгляд и увидел, как к дверям больничного крыла приближается высокая женская фигура в темном плаще и рядом с ней — мужчина с ровной осанкой, сдержанным лицом и быстрым шагом, он тут же вскочил на ноги. Воздух словно сгустился. Весь его внутренний хаос мгновенно сменился неловкой, почти панической собранностью.       Мистер и миссис Тонкс шли быстро, не глядя по сторонам. В движениях Теда чувствовалось то особое спокойствие, за которым прячут отчаяние люди, привыкшие к чужой боли. Он крепко держал жену под руку, будто не позволял ей упасть не только телом, но и духом. Её глаза были красными, натянутыми, как у человека, который плакал долго и беззвучно, а теперь из последних сил старается держать лицо — ровное, безупречное, будто всё происходящее можно выдержать, если просто не дать себе распасться. И всё же что-то дрогнуло в ней, когда взгляд случайно скользнул по Джорджу — мальчишке, стоявшему посреди коридора, с мятой рубашкой, взъерошенными волосами и пятнами засохшей крови у ушей.       — Здравствуйте! — выдохнул он, запинаясь, — Мистер… миссис Тонкс… Я… э… Джордж. Джордж Уизли. Мы с Эффи… ну, мы как бы с ней… вместе.       Он появился перед ними так внезапно, что на мгновение они оба остановились. Мистер Тонкс окинул его долгим, тяжелым взглядом — тем самым, от которого хочется стать меньше ростом и раствориться в полу. Джордж инстинктивно втянул голову в плечи, не в силах выдержать эту немую оценку, но уже через пару секунд выражение лица Теда смягчилось. Он медленно кивнул, уголки его губ чуть дрогнули — не то улыбка, не то знак признания.       — Здравствуй, Джордж, — тихо сказал он, — Пройди с нами. Расскажешь, что произошло.       Дверь в больничное крыло скрипнула, пропуская их внутрь. Миссис Тонкс, проходя мимо, слегка коснулась ладонью плеча Джорджа — почти невесомо, но в этом касании было всё: благодарность, сострадание и безмолвная просьба держаться. Её глаза на мгновение встретились с его, и в них мелькнуло что-то — боль, страх и нежность, замешанные в одно.       Эффи лежала в самой глубине зала, за белой ширмой, отделяющей её от остального мира. Над ней склонилась мадам Помфри, бережно стирая с лица следы грязи и крови. Тед подошёл к целительнице, коротко кивнул, поблагодарил за работу. Она отступила, оставив место отцу, и Джордж только тогда осознал, что мистер Тонкс держит в руках небольшой чемодан — из тех, что носят целители. Тед аккуратно достал прибор, посветил дочери в зрачки, затем коснулся кончиками пальцев её запястья, будто проверяя не только пульс, но и само присутствие жизни.       Миссис Тонкс села на стул рядом, взяла Эффи за руку и не сводила взгляда с её лица. Рука её дрожала едва заметно, но она упрямо сжимала пальцы дочери, словно боялась, что, отпусти — исчезнет.       — Расскажи, Джордж, — мягко произнесла она, не поднимая глаз, — Что случилось?       Он стоял, мял край рукава, не зная, с чего начать. Не потому, что стеснялся — просто не мог подобрать слова. Всё было слишком сумбурно, слишком неправдоподобно, чтобы пересказать без того, чтобы не прозвучать безумцем.       — Всё было очень быстро, — начал он тихо, — Она… Эффи в последнее время была не в себе. Уставшая, нервная. Почти не подпускала никого. А сегодня… — он запнулся, пытаясь собрать в голове последовательность событий, — Сегодня был крик.       Миссис Тонкс резко подняла голову. Мистер Тонкс на мгновение застыл, затем бросил короткий взгляд на жену, после чего снова перевёл глаза на Джорджа.       — Крик? — переспросил он спокойно, но с таким нажимом, что Джорджу захотелось извиниться за каждое слово.       — Да, — пробормотал он, потирая шею, — Только… это не просто крик. В нём было что-то… — он поискал нужное слово, но не нашёл. — Сила, что ли. Я сам не понял. Просто… звук был как удар. Я… я потом упал. А из ушей кровь…       Тед нахмурился, впервые по-настоящему посмотрев на него — на его измотанное лицо, дрожащие пальцы и засохшие следы на висках. Словно только сейчас понял, что перед ним не просто встревоженный мальчишка, а человек, на которого эта ночь тоже легла всей тяжестью.       — Она говорила что-то перед этим? — спросил он.       Джорджа вдруг будто ударило. В памяти всплыло то, что Эффи шептала в коридоре, когда Макгонагалл пыталась убедить её, что всё под контролем. Он с трудом сглотнул.       — Да… — выдохнул он, — Она сказала, что что-то произойдёт. Что кто-то… умрёт. И вот… Седрик.       Мистер и миссис Тонкс переглянулись. На их лицах не было удивления — только усталое, тяжёлое осознание, будто пазл наконец сложился в ту картину, которой они так боялись.       Тед глубоко вдохнул, убрал прибор обратно в чемодан и, глядя на неподвижное лицо дочери, произнёс почти шёпотом:       — Теперь я всё понял.       Внезапно вся суета, до этого расплывчатая и приглушённая, словно сместилась к самому входу в больничное крыло. Двери распахнулись с таким размахом, будто их выбили плечом, и Джордж вздрогнул, поднимая голову. В помещение буквально ввалились его братья — Фред, Рон, Билл, за ними Гермиона, с лицом бледным и застывшим, — и, как самый страшный финальный аккорд, его мать.       Миссис Уизли была похожа на разъярённую фурию, на ту самую женщину, чьё материнское беспокойство, доведённое до предела, превращалось в разрушительную силу. Она уже что-то требовала от мадам Помфри, не давая той вставить ни слова, размахивая руками и срывающимся голосом пытаясь выяснить, что произошло, почему в замке хаос и где, ради всего святого, сейчас Гарри Поттер.       Джорджу в этот момент отчаянно, до физической боли захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь каменный пол, слиться со стенами, стать частью замка, лишь бы не быть здесь — не сейчас. Он инстинктивно сделал шаг в сторону ширмы, за которой лежала Эффи, надеясь укрыться рядом с ней, но именно в этот момент движение поймало цепкий взгляд матери.       — Джордж? — её голос резко изменился, — Джордж, что с тобой? Почему ты… — она осеклась, заметив кровь у его уха, — Почему ты в крови? Да что вообще здесь про…       Она не договорила. Взгляд миссис Уизли упал за ширму, туда, где неподвижно лежала Эффи, и лицо её мгновенно побелело. Колени подкосились, дыхание сбилось, и если бы не Тед Тонкс, оказавшийся рядом, она бы, вероятно, рухнула прямо на пол. Он мягко, но уверенно усадил Молли на ближайший стул, тихо говоря что-то успокаивающее, пока мадам Помфри уже летела к ним с флаконом бальзама, бормоча себе под нос о том, что «времена нынче страшные и что такое начало никогда не сулит ничего хорошего».       К Джорджу подошли Фред и Билл. Фред окинул брата быстрым, тревожным взглядом — слишком внимательным, слишком серьёзным для него — и, как по привычке, попытался разрядить обстановку какой-то неловкой шуткой, но слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Билл лишь тяжело покачал головой.       — Может, кто-нибудь уже объяснит, что тут происходит? — тихо спросил он.       Джордж открыл рот, но ответ так и не родился. В этот момент двери больничного крыла снова распахнулись.       На пороге появился Гарри Поттер — измотанный, бледный, словно постаревший за одну ночь, — а рядом с ним шагал Дамблдор. Джорджу хватило одного взгляда, чтобы понять: Гарри тоже стал жертвой этой кровожадной, проклятой ночи. Фокус внимания мгновенно сместился. Голоса, взгляды, суета — всё теперь было вокруг него. И Джордж наконец-то позволил себе выдохнуть, будто часть груза хотя бы ненадолго переложили с его плеч на чужие.       Когда Дамблдор оставил Гарри на попечение целителей и друзей, родители Эффи молча поднялись со своих мест и подошли к директору. Они говорили тихо, почти шёпотом, но в их осанке, в сдержанных жестах чувствовалась тяжесть разговора, который не предназначался для чужих ушей. Джордж порывисто сделал шаг вперёд, словно хотел пойти за ними, но мистер Тонкс мягко остановил его, положив ладонь на плечо.       — Тебе лучше остаться с ней, — сказал он негромко.       Мистер и миссис Тонкс вместе с Дамблдором скрылись за дверью, и пространство вокруг Эффи снова наполнилось странной, вязкой тишиной. Джордж сел на стул рядом с кушеткой и осторожно взял её ладонь в свою. Она была едва тёплой, почти невесомой, и от этого по спине пробежал холод.       Рядом появился ещё один стул — Фред сел молча, без привычной бравады. Он посмотрел на брата боковым взглядом.       — Есть ли смысл спрашивать, что случилось? — тихо произнёс он.       Джордж устало выдохнул, прикрыв глаза на секунду.       — Сегодня, — сказал он глухо, — я по-настоящему понял, как мне страшно её потерять.       Фред не стал донимать брата расспросами. Это было не похоже на него — не лезть, не шутить, не тормошить, — но сейчас он словно инстинктивно понял, что любое слово будет лишним. Он просто сидел рядом, уставившись в каменный пол, намеренно избегая смотреть туда, где лежала Эффи. Почему-то именно это казалось самым правильным — не вторгаться взглядом, не присваивать себе чужую боль.       Ему было стыдно. Стыдно до противного сжатия под рёбрами. Пока он с головой уходил в собственные, как теперь казалось, тупые и мелочные решения, пока варился в своей вине, жалости к себе и этом бесконечном внутреннем диалоге, он умудрился совсем перестать замечать, что происходит с подругой, которая была рядом всю его жизнь. А ведь сигналы были. Всегда были. И теперь даже представить было страшно, что чувствует Джордж — его брат, его вторая половина, человек, который сейчас сидел, сжимая еле тёплую ладонь Эффи так, будто этим можно удержать её в этом мире.       Миссис Уизли подошла к ним почти неслышно. Бальзам сделал своё дело — дрожь в руках чуть унялась, дыхание стало ровнее, — и теперь она, как всегда, сосредоточилась на том, что умела лучше всего: заботиться. Она осторожно промокнула платком кровь на шее Джорджа, тихо причитая что-то себе под нос, словно простые слова могли залатать разрывы этой ночи. Следом подошёл Билл. Джордж обернулся и заметил, что Рон и Гермиона так и остались у койки Гарри, будто боялись отойти от него хоть на шаг. Это почему-то резануло — ещё одно напоминание, что мир треснул сразу в нескольких местах.       Джордж понял: расспросов не избежать. Он вздохнул и, не поднимая глаз, очень кратко и сухо пересказал то же самое, что совсем недавно говорил родителям Эффи. Без деталей. Без эмоций. Словно читал отчёт, а не говорил о девушке, которую любит больше собственной жизни. Миссис Уизли тихо охнула и прижала платок к глазам. Фред, не говоря ни слова, крепко сжал плечо брата — так, как сжимают, когда не знают, чем помочь, но хотят быть рядом.       Билл оглянулся через плечо, убедился, что поблизости никого нет, и понизил голос:       — Теперь вы послушайте меня.       Он говорил так же кратко, так же сжато, будто боялся, что если добавить хоть одно лишнее слово, реальность станет невыносимой.       — Кубок был порталом. Гарри и Диггори перенеслись далеко от школы. И… — он сделал короткую паузу, — случилось худшее. Он вернулся. Сами-Знаете-Кто.       У Джорджа зазвенело в ушах. Настоящий, высокий, противный звон, будто мир решил добить его окончательно. Слишком много. Слишком резко. Слишком для одной ночи. Он чувствовал, как реальность накрывает его ватным слоем, приглушая голоса, краски, даже собственные мысли.       Он едва различил, как Билл добавил, уже почти шёпотом:       — Никому ни слова. Ни о кубке. Ни о том, что вы сегодня видели.       Джордж медленно кивнул, не будучи уверенным, что вообще способен сейчас что-то осмыслить. Он лишь крепче сжал ладонь Эффи и подумал, что если эта ночь чему-то его и научила, так это тому, что мир может рушиться сразу по всем фронтам — и всё, что у тебя остаётся, это держаться за тех, кого любишь, изо всех сил, пока ещё можешь.       Они просидели так ещё какое-то время, которое растянулось и потеряло всякий смысл. В больничном крыле стало тише, суета улеглась, будто замок сам выдохся после этой ночи, а Джордж так и остался сидеть на стуле, не выпуская ладонь Эффи из своей.       Молли несколько раз подходила к нему, мягко, почти виновато, уговаривая пойти хотя бы прилечь, хотя бы закрыть глаза на полчаса. Но стоило ей произнести что-то вроде «Джорджи, милый, тебе нужно отдохнуть», как внутри у него всё сжималось в тугой узел, дыхание сбивалось, а в голове вспыхивала одна-единственная мысль: если я уйду — что-то случится. Он каждый раз качал головой, не в силах объяснить, что мысль оставить Эффи здесь, даже на минуту, накрывает его настоящей паникой, липкой и неконтролируемой. В конце концов миссис Уизли с сыновьями всё же отошли — в замок прибыл Артур Уизли, и вся семья направилась к директору. Джордж остался один. Он почти не заметил, как прошёл ещё час — время превратилось в вязкую массу, где секунды не имели значения. Он поднял голову лишь тогда, когда в крыло снова вошли мистер и миссис Тонкс.       Джордж тут же вскочил, будто всё это время сидел на пружине. Тед выглядел собранным, спокойным — слишком спокойным для отца, чья дочь лежит без сознания, — а Андромеда держалась рядом, всё так же сдержанно, но с тем особым напряжением во взгляде, которое невозможно спрятать.       — Джордж, — первым заговорил Тед, — мы забираем Эффи в Мунго.       Слова прозвучали спокойно, почти буднично, и именно поэтому они ударили сильнее всего. Джордж даже не сразу понял, что хочет возразить, что хочет сказать хоть что-нибудь, но фраза застряла где-то между грудью и горлом.       — Я… — он запнулся, — Я могу с ней? Или…       — Не сейчас, — мягко, но твёрдо перебил его мистер Тонкс, уже оказавшийся рядом, — Всё будет хорошо, Джордж. Мы о ней позаботимся.       Джордж уцепился за эти слова, как за спасательный круг. Будет хорошо. Он сделал шаг вперёд, с отчаянной, почти детской надеждой в голосе:       — А что с ней? Что… что это было?       Тонксы переглянулись — коротко, едва заметно, но этого хватило, чтобы у Джорджа внутри всё опустилось.       — Сейчас не время, — наконец сказал Тед, и в этом «сейчас» было слишком много невысказанного.       Джордж с досадой опустил голову. Злиться не было сил. Не было сил ни на что, кроме одного, последнего вопроса, который он выдавил почти шёпотом:       — Но… скажите хотя бы… она будет жить?       Тед ответил сразу:       — Конечно будет.       И всё же он говорил это, чуть качая головой, будто сам себя убеждал в каждом слове. Это заметил только Джордж — и именно это испугало его сильнее всего.       Через несколько минут Тонксы покинули замок, а вместе с ними будто ушло и последнее напряжение, на котором Джордж держался всю ночь. Когда всё закончилось, он вдруг понял, что едва стоит на ногах.       До спальни он добрался на чистом упрямстве. Рухнул на кровать прямо в грязной, пропахшей кровью и потом одежде, не раздеваясь, не думая ни о чём. В этот момент вся тяжесть ночи навалилась на него разом — без предупреждения, без пощады. Никакие образы не пронеслись перед глазами, никакие мысли не успели оформиться. Он просто закрыл глаза — и мгновенно провалился в глубокий, тяжёлый сон, похожий не на отдых, а на временное забытьё.

***

      Утром, перед отправлением домой, Большой зал был непривычно тихим, будто сам Хогвартс затаил дыхание. Никто не смеялся, не перекрикивался через столы, даже шёпот возникал редко и тут же гас, словно его стыдились. Девчонки сидели, втянув головы в плечи, шмыгали покрасневшими носами, украдкой вытирали слёзы рукавами мантий. Кто-то так и не притронулся к завтраку — еда оставалась нетронутой, холодной и ненужной. Когда Дамблдор поднялся, в зале воцарилась полная тишина. Он говорил спокойно, с той самой тяжёлой, выверенной печалью, от которой внутри всё сжималось. Он говорил о Седрике Диггори — честном, смелом, достойном ученике Хогвартса, — и в какой-то момент произнёс то, от чего по залу прокатилась волна приглушённых вздохов и сдавленных всхлипов: Седрик погиб от руки лорда Волан-де-Морта.       Фред знал это. Знал с ночи, знал головой, но сердце всё равно пропустило удар, будто услышало это впервые. Он машинально опустил взгляд туда, где сидели Рон и Джинни, а потом — чуть дальше. На Анджелину. Она сидела прямая, неподвижная, с каменным лицом, и только пальцы, сжатые на краю стола, выдавали напряжение. Фред отвернулся, чувствуя, как в груди снова поднимается знакомая, вязкая тяжесть.       Дамблдор говорил ещё — о выборе, о мужестве, о том, что их сила в единении. Слова были правильные, нужные, но доходили словно сквозь воду. Как будто именно этой речью директор окончательно поставил точку на их детстве, без права на запятую.       Поезд тронулся мягко, почти ласково, как будто не хотел тревожить эту хрупкую, общую скорбь. Близнецы не спеша шли по коридору, мимо заполненных купе, откуда доносились приглушённые разговоры, всхлипы, редкие смешки — слишком громкие и потому неловкие.       После ночи испытания Джордж старательно избегал друзей. Анджелина и Мона уже несколько раз пытались поймать его в коридорах, каждый раз с одним и тем же вопросом: куда среди ночи пропала Эффи. И он каждый раз находил повод исчезнуть. Сейчас же, чтобы не оказаться с ними в замкнутом пространстве купе, они с Фредом просто бродили туда-сюда, будто им некуда было спешить.       Фред некоторое время молчал, потом всё-таки спросил, глядя не на брата, а в окно, где мимо проплывали серые пейзажи:       — Ты что-нибудь узнал? Про Эффи.       Джордж медленно покачал головой.       — Нет. Ничего, — он помолчал, потом добавил, уже тише, — Как только приедем в Лондон, я сразу в Мунго. Даже домой заезжать не буду.       Фред кивнул, не раздумывая ни секунды:       — Я с тобой.       Джордж бросил на него короткий взгляд, в котором мелькнула благодарность, смешанная с усталостью:       — Не обязан.       — Заткнись, — фыркнул Фред, — Конечно, с тобой. Мы же… — он запнулся, подбирая слова, — мы же не зря близнецы, да?       Уголок губ Джорджа едва заметно дёрнулся.       — Думаешь, там… всё наладится? — спросил он почти шёпотом, будто боялся спугнуть саму возможность этого.       Фред выдохнул и пожал плечами.       — Не знаю. Но если не верить в это, тогда вообще зачем вставать по утрам?       Джордж ничего не ответил. Он просто шёл рядом, слушая ровный стук колёс и держась за эту простую, упрямую уверенность брата — как за последнюю опору в мире.       В какой-то момент коридор поезда оживился слишком уж характерным, ядовито-растянутым голосом, и близнецам даже не нужно было переглядываться, чтобы понять, кому он принадлежит. Из приоткрытой двери купе торчала тощая, самодовольная задница Драко Малфоя, а рядом маячили два его вечных спутника — будто телохранители без мозгов, но с одинаково мерзкими ухмылками.       — О-о-о, — протянул Фред с фальшивым восторгом, — кажется, у кого-то проблемы с чувством самосохранения.       По интонациям было ясно: внутри купе сидели Рон, Гарри и Гермиона. Слова становились громче, злее, и воздух уже начинал трещать от напряжения — та самая точка, после которой подростковые перепалки обычно превращаются в нечто куда менее словесное.       Фред и Джордж синхронно вытащили палочки.       — На счёт три? — шепнул Джордж.       — Зачем мелочиться, — ухмыльнулся Фред, — Давай без счёта.       Два заклинания сорвались одновременно. Раздался характерный хлопок, и вся троица слизеринцев рухнула на пол, как мешки с картошкой, окончательно и бесповоротно потеряв сознание. Близнецы заглянули в купе. Внутри Рон, Гарри и Гермиона стояли с поднятыми палочками, явно тоже не ограничившись дипломатией.       Джордж прищурился, разглядывая результат:       — Хм. Похоже, наши заклинания смешивать нельзя, — заметил он с профессиональной озабоченностью, — Лица у них… как у плохо замешанного зелья.       — Зато экономно, — подхватил Фред, — Думаю, мы только что изобрели новое наполнение для Забастовочных завтраков. Версия 2.0: «Эффект Малфоя».       — Фу, — простонал Рон, опуская палочку, — Могли бы хоть предупредить.       — Где же тогда сюрприз? — невинно ответил Фред.       Они выволокли слизеринцев в коридор и аккуратно уложили у стены — исключительно из гуманности, разумеется, — а сами уселись в купе. И почти сразу стало ясно: это именно та компания, которая сейчас подходит им больше всего. Никто не лез с расспросами, никто не требовал слов — тишина была редкой, правильной и совсем не неловкой. До конца поездки они играли в карты. Иногда шутили, иногда молчали, иногда просто слушали стук колёс.       В какой-то момент Рон, тасуя колоду, бросил:       — Так что там с Бэгменом? Вы же его почти прижали.       Фред хмыкнул:       — Почти — ключевое слово.       — После того интервью Vox Hogwarts, — подхватил Джордж, — он испарился. В прямом смысле. А нас, кстати, навсегда отстранили от школьного радио и газеты.       — Серьёзно? — удивился Гарри, — А деньги он вам вернул?       Джордж коротко рассмеялся — без веселья:       — Ни кната. Этот засранец умеет исчезать красиво.       Когда поезд наконец въехал на вокзал, близнецы уже было направились к выходу, мысленно прокладывая кратчайший путь до Мунго, как вдруг их окликнули.       — Эй! Подождите.       Гарри догнал их и вытащил из сумки небольшой мешочек. Протянул молча. Фред непонимающе моргнул:       — Че?       — Нет, — сразу сказал Джордж, отступая на полшага, — Мы не можем это принять.       Гарри пожал плечами — устало, но упрямо.       — Тогда я их выброшу.       — Что? — Фред нахмурился, — Ты с ума сошёл?       — Я серьёзно, — спокойно сказал Гарри, — Мне они не нужны. А вам — да. Потратьте их на магазин. На… — он запнулся, подбирая слова, — на радость. Людям сейчас этого не хватает.       Он сунул мешочек Джорджу в руки прежде, чем тот успел возразить, развернулся и ушёл вперёд, к выходу.       Близнецы остались стоять. Фред посмотрел на мешочек, потом на брата.       — Ну что, — тихо сказал он, — Похоже, отступать уже некуда.       Джордж медленно кивнул.       — Да, — он сжал мешочек в пальцах, — Похоже, это… начало.       Они переглянулись — без слов, как умели только они — и оба поняли одно и то же: что бы ни ждало их дальше, прежними они уже не будут. Только теперь это ощущалось не как конец, а как старт.