Не для печати

      Дневной свет ударил по глазам резко и безжалостно, будто кто-то распахнул шторы нарочно, не заботясь о том, готова ли она возвращаться. Эффи вздрогнула и широко раскрыла глаза, тут же зажмурившись снова: белизна расплылась пятнами, превращаясь в болезненный хаос линий и бликов. Голова была тяжелой, словно наполненной ватой, а тело — чужим и непослушным. Во рту стояла сухость такая, что казалось, язык превратился в кусок шероховатого пергамента. Губы болезненно тянуло, они слиплись, и когда Эффи попыталась сглотнуть, горло ответило лишь слабым, неприятным спазмом. Вслед за этим на языке появился металлический привкус, заставивший её снова закрыть глаза и сделать неровный, поверхностный вдох.       Она попыталась собрать мысли, нащупать хоть что-то знакомое. Запах — резкий, стерильный, с примесью трав и зелий — медленно пробился сквозь туман в голове, и где-то глубоко внутри вспыхнуло смутное понимание: больница. Но ни название, ни причина, ни путь, который привёл её сюда, не хотели складываться в цельную картину. Всё существовало обрывками, тенями, ощущениями без начала и конца.       И тут она почувствовала движение рядом — осторожное, почти боязливое. Над ней кто-то наклонился, и голос донёсся будто сквозь воду, приглушённый и мягкий, но настойчивый:       — Ты меня слышишь? Эффи… если слышишь — сожми мою руку.       В ладонь тут же разлилось тепло. Настоящее, живое. Она сосредоточилась на этом ощущении, вложив в него всё, что у неё сейчас было, и попыталась сжать пальцы. Она не знала, вышло ли, сил почти не осталось, но в ответ услышала облегчённое, тихое:       — Хорошо. Вот… вот отлично.       Эффи вдохнула и с трудом разлепила губы.       — П… папа? — хрипло, едва слышно выдохнула она, сама удивляясь, что смогла произнести хоть что-то.       — Да, милая, — тут же отозвался он, и в этом голосе было столько сдержанной тревоги, что у неё защемило в груди, — Я здесь.       — И я тоже, солнышко, — добавился второй голос, знакомый до боли, тёплый и дрожащий, — Мы рядом.       Эффи снова открыла глаза, на этот раз осторожнее, и мир наконец начал обретать форму. Белые стены, мягкий свет, аккуратная койка. Рядом, на стуле, сидела мама, сжимающая её руку обеими ладонями, будто боялась отпустить. Отец склонился над ней, всё ещё в своём целительском халате, и его лицо, обычно уверенное и спокойное, сейчас было непривычно напряжённым.       — Я… — Эффи попробовала приподняться, но тело тут же отозвалось слабостью.       — Нет-нет, — быстро сказала мама, осторожно прижимая её к подушке, — Даже не думай. Ты ещё слишком слаба.       — Лежи, — мягко, но твёрдо добавил отец, — Всё в порядке. Ты в безопасности.       Он ещё несколько секунд внимательно всматривался в её лицо, проверяя реакцию, дыхание, цвет кожи, а затем, наконец, выпрямился.       — Я вернусь чуть позже, хорошо? Мне нужно осмотреть ещё пару пациентов, — сказал он и, наклонившись, легко коснулся её лба, — Отдыхай.       Когда он вышел, Эффи медленно повернула голову и вдруг заметила на прикроватной тумбочке вазу с цветами. Яркими, живыми, слишком настоящими для этого стерильного мира. В груди что-то болезненно сжалось, и имя всплыло само, без усилий, будто всегда было там.       Джордж.       Мама проследила за её взглядом и мягко улыбнулась — той особенной улыбкой, в которой было больше понимания, чем слов.       — Джордж приходил, — сказала она тихо, — Вместе с братом. Папа не пустил их в палату, но он настоял, чтобы передать тебе цветы.       Она наклонилась ближе, поправляя край одеяла.       — Невероятно милый молодой человек, — добавила она почти шёпотом, — И, судя по тому, как он держался… у него к тебе очень сильные чувства.       Эффи улыбнулась — слабо, едва заметно, но по-настоящему. Ответить не было сил, слова казались лишними. Тепло снова разлилось где-то внутри, перекрывая боль и усталость, и мир начал мягко растворяться по краям. В следующий миг она уже снова погружалась в сон — глубокий, тёплый и на этот раз не пугающий, будто кто-то бережно держал её на поверхности, не давая утонуть.

***

      На полное восстановление ушло несколько дней, которые слились для Эффи в странное, вязкое ощущение вне времени. День и ночь перестали иметь чёткие границы: всё измерялось визитами, сменой света за окном и усталостью, которая теперь была мягкой, не болезненной, а скорее осторожной, словно тело училось жить заново. Мама приходила к ней каждый день — с самого утра и до поздней ночи — и просто сидела рядом, иногда читая вслух старые журналы, иногда молча держа Эффи за руку, будто боялась, что если отпустит, та снова исчезнет. Отец, казалось, вообще не уходил домой: Эффи засыпала, зная, что он где-то в отделении, и просыпалась с тем же ощущением его присутствия поблизости.       Дора врывалась в палату после суточных смен, шумная, усталая, с растрёпанными волосами и руками, полными сладостей, словно пыталась закидать сестру сахаром, смехом и нормальностью. Они говорили обо всём — о школе, о радио, о каких-то глупых слухах, о том, кто из знакомых что натворил, — но всегда, почти с пугающей синхронностью, обходили стороной главное. Никто не произносил вслух то, что случилось. Никто не спрашивал. Никто не объяснял.       А Эффи помнила.       Помнила всё — не обрывками, не смазанно, а пугающе ясно. Как мир вдруг схлопнулся, словно кто-то задёрнул плотную чёрную завесу. Как пространство наполнилось голосами — слишком многими, слишком громкими, чтобы различить хоть один, — и все они слились в один протяжный, рвущий изнутри крик. Помнила ощущение, будто её саму выворачивает наизнанку, будто что-то чужое и древнее рвётся наружу, не спрашивая разрешения.       Но сейчас голова была удивительно чистой. Лёгкие впервые за долгие недели наполнялись воздухом свободно, без тупой, давящей боли. Сердце билось ровно. И в этом спокойствии было что-то почти обманчивое — такое ощущение, будто всё действительно закончилось. Будто если продолжать молчать, если не называть вещи своими именами, то всё произошедшее можно будет аккуратно свернуть и убрать куда-то вглубь памяти, как страшный сон.       В день выписки, когда Эффи уже уверенно стояла на ногах и даже позволила себе пройтись по палате без поддержки, родители всё-таки завели этот разговор. Они сидели втроём: мама — на краю стула, сжимая в руках носовой платок, отец — напротив, чуть подавшись вперёд, сцепив пальцы. Он долго молчал, словно собирался с силами, а потом тихо спросил:       — Эффи… ты помнишь, что произошло той ночью?       Ей не хотелось говорить. Совсем. Слова казались тяжёлыми, опасными, будто стоило их произнести — и всё снова рухнет. Она лишь коротко кивнула и, подбирая самые безопасные формулировки, пересказала отдельные моменты: темноту, крик, ощущение, что что-то вышло из-под контроля. Не больше.       Потом она подняла глаза на отца — полные надежды, почти детской — и спросила:       — Ты… ты знаешь, что со мной?       Мама не выдержала первой. Слёзы покатились по её щекам, и она отвернулась, прикрывая лицо ладонью. Тед тут же взял её за руку — крепко, уверенно — и, глубоко вздохнув, начал говорить:       — Есть кое-что, чего мы тебе не рассказывали, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение, — Ты слышала часть этой истории год назад… когда это случилось с тобой в первый раз. Но не всё.       Он сделал паузу, словно давая себе разрешение продолжить.       — Ты родилась в самый разгар войны, — начал он, — И сестра твоей матери… Беллатриса Лестрейндж… была по ту сторону.       Андромеда всхлипнула и закрыла лицо руками, но Тед не остановился.       — Семья Блэков всегда была одержима чистотой крови. И она так и не смогла простить Андромеде, что та вышла замуж за маггла, — его голос стал жёстче, — Когда тебе был год, мы решили укрыться у друзей. Я и маленькая Дора успели уехать первыми. А Меда с тобой — нет.       Эффи почувствовала, как внутри всё сжимается.       — Беллатриса застала их в нашем доме, — продолжил он, — Меда умоляла её. Ради семьи. Ради того, что когда-то между ними было. Но Беллатриса… — он покачал головой, — Она решила, что самое жестокое, что может сделать, — это лишить нас наших детей.       Мама зарыдала вслух.       — Она наложила проклятие на тебя, — тихо сказал Тед, — На младенца. Но ритуал не был завершён. В тот момент появился Сириус. Он должен был сопроводить Меду и тебя в безопасное место. Он вступил с ней в бой, и Беллатрисе удалось сбежать.       Эффи сидела, не двигаясь, словно боялась, что любое движение разрушит этот рассказ.       — Мы сделали всё возможное, чтобы снять проклятие, — продолжил он, — И пятнадцать лет всё было спокойно. Пока оно не пробудилось.       Мама, шмыгая носом, наконец подняла взгляд.       — Родовые проклятия… — сказала она дрожащим голосом, — Они очень сильные. Это древняя магия. Та, что может пробудить что угодно.       Она посмотрела на Эффи — с болью и бесконечной любовью.       — И она пробудила в тебе силы банши.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, словно после них мир уже не мог быть прежним. Эффи медленно подняла глаза к потолку, уставившись в бледное пятно света над головой, будто там можно было найти хоть какую-то опору. Она изо всех сил пыталась сдержать слёзы, потому что если позволить им пойти — они уже не остановятся. Слово «банши» даже не успело улечься в сознании, не обрело формы и смысла, оно просто ударило и расплескало всё внутри. И она заговорила слишком быстро, сбивчиво, почти задыхаясь, словно словами можно было отогнать неизбежное:       — Но… но ведь сейчас всё закончилось? — голос дрогнул, но она тут же попыталась выровнять его, — Мне ведь лучше. Я хорошо себя чувствую. Значит… значит, теперь всё в порядке, да?       Она посмотрела на отца — с отчаянной надеждой, почти мольбой, будто умоляла его солгать, пусть даже грубо и неуклюже, лишь бы это прозвучало убедительно.       Тед медленно покачал головой. В его взгляде было слишком много усталости и слишком мало иллюзий.       — Нет, милая, — сказал он тихо, — Это не так работает.       Он сделал паузу, подбирая слова, которые не сломают её окончательно.       — Ты как сосуд, — продолжил он, — Сначала он медленно наполняется, наполняется до краёв… а потом происходит всплеск. Мощный, разрушительный. После него — затишье. Кажется, что всё прошло. Но затем всё начинается заново. И так будет до тех пор, пока сосуд не треснет.       Эффи сглотнула.       — А что будет… — она с трудом выдавила из себя слова, — когда он треснет?       Тед открыл рот, но она уже знала ответ. Он был слишком очевиден, слишком знаком — она чувствовала его кожей, дыханием, самой тишиной в комнате.       — Либо полный переход, — начал он.       — …либо смерть, — закончила за него Эффи.       Слова прозвучали спокойно. Почти отстранённо. И именно это было страшнее всего. Внутри что-то окончательно осело, словно последний кусок мозаики встал на место. И вместе с этим пониманием пришла другая мысль — ледяная, ясная, беспощадная. Смерть будет в любом случае.       Перед глазами всплыли строчки из учебника, прочитанные когда-то вскользь, без всякого значения, будто это была просто ещё одна магическая редкость среди сотен других: «Банши — существа из числа некротических. Возникли из мёртвых ведьм, не нашедших покоя.»       Мёртвые ведьмы.       Мёртвые.       Мёртвые, мёртвые, МЁРТВЫЕ.       Всё встало на свои места с пугающей точностью. В ночь Чемпионата банши приходили не потому что она умирала. Они приходили потому, что она была одной из них. Потому что она стояла на пороге, потому что дверь уже была приоткрыта.       Эффи почувствовала, как земля уходит из-под ног, как дыхание сбивается, как внутри поднимается паника — резкая, неконтролируемая, готовая прорваться наружу криком.       Тед успел первым. Он шагнул ближе, взял дочь за плечи — крепко, уверенно, так, чтобы она чувствовала его здесь и сейчас — и заговорил, заглядывая ей прямо в глаза:       — Послушай меня, — твёрдо сказал он, — Переход начался. Но он ещё обратим. Слышишь? Ещё не поздно.       Эффи дрожала всем телом.       — Я буду делать всё, — продолжил он, — чтобы повернуть этот процесс вспять. Всё, что в моих силах. И даже больше. Но ты тоже должна бороться. Это важно. Ты должна найти в себе силы сопротивляться проклятию.       Она не понимала, как. Сейчас ей было сложно контролировать даже собственное дыхание, не то что древнюю тёмную магию. Слова застревали в горле, мысли рассыпались. В итоге она просто шагнула к матери и обняла её, уткнувшись лицом в плечо, позволяя слезам наконец пролиться. Андромеда тут же обхватила её в ответ, гладя по волосам, шепча что-то успокаивающее, бессвязное, но бесконечно родное.       Через несколько минут — или целую вечность — Эффи всё-таки смогла немного успокоиться. Она вытерла глаза, глубоко вдохнула и спросила:       — Что… что будет дальше?       Тед вздохнул.       — Я поговорил с Дамблдором, — сказал он, — Он полностью в курсе ситуации. В школе никто не узнает. Кроме того, он предложил свою помощь и открыл для меня доступ к своей личной библиотеке. Я буду искать способ снять проклятие. Любой.       Он сделал паузу.       — Мы ненадолго вернёмся домой. Но потом… до школы тебе придётся побыть в другом месте.       Эффи непонимающе уставилась на родителей.       — В каком смысле — в другом?       Андромеда мягко сжала её ладонь.       — До конца летних каникул ты поживёшь у моего кузена, — сказала она, — У Сириуса.       — Зачем? — растерянно спросила Эффи.       — Дом на Гриммо, 12, — ответила мать, — защищён очень древними заклинаниями. Они действуют как стабилизатор. Эти чары инстинктивно поддерживают кровных родственников, смягчают магические повреждения. И кроме того…       Она запнулась, подбирая слова.       — Есть один ритуал. Его магия. Магия Сириуса. Она может стать буфером для твоего проклятия.       Эффи пока с трудом представляла, что всё это значит. Стабилизатор. Буфер. Ритуал. Это звучало слишком абстрактно и слишком опасно. Но другого выхода не было.       Она медленно кивнула.       Если это её шанс — пусть даже крошечный — она ухватится за него. Она будет бороться. До конца.       Ради родителей.       Ради жизни.

***

      Сумерки сгущались над площадью Гриммо медленно и вязко, будто летний вечер не опускался, а осторожно укутывал улицу полупрозрачным покрывалом, приглушая звуки и размывая очертания. В окнах домов почти одновременно зажигался тёплый желтоватый свет, и за стеклом начинали мелькать привычные силуэты: кто-то усаживался перед маггловским телевизором с вечерними новостями, кто-то хлопал дверцами шкафов, готовя ужин, кто-то ставил чайник — обычная, успокаивающая жизнь, в которой не было места ни войнам, ни проклятиям, ни древней магии. Именно поэтому никто из жителей не заметил, как по тротуару, почти бесшумно, прошли четыре тёмные фигуры, будто тени, не отбрасывающие отражений и не оставляющие следов.       — Мам, только, пожалуйста, не надо меня там при всех позорить и вести себя так, будто мне пять лет, а не двадцать два, — бурчала на ходу девушка с ярко-фиолетовыми волосами, поправляя ремень сумки, — И даже не думай называть меня Нимфадорой!       Андромеда тут же повернулась к дочери и строго вскинула бровь:       — Дорогая, следи за тоном.       — Да слежу я, слежу, — отмахнулась та и тут же ускорила шаг, — Просто давайте быстрее, ладно? Нам ещё Гарри забирать, а собрание Ордена никто отменять не будет.       Эффи, идущая чуть позади, настороженно переспросила:       — Гарри?       Нимфадора оглянулась через плечо и усмехнулась:       — Поверь, сестренка, обитатели этого дома тебя ещё приятно удивят.       Но договорить она не успела — они уже поднялись на крыльцо. Дора ловким движением достала из кармана три маленьких, аккуратно сложенных кусочка пергамента и раздала каждому.       Эффи развернула свой и пробежала глазами по строкам: «Штаб-квартира Ордена Феникса находится по адресу: Лондон, площадь Гриммо, 12».       В тот же миг пространство перед ними словно дрогнуло. Дома по обе стороны улицы начали медленно раздвигаться, как страницы старой книги, и прямо между ними, там, где ещё секунду назад была лишь узкая щель, вырос фасад мрачного, вытянутого здания. Перед самым носом Эффи возникла дверь — тёмная, массивная, будто всегда здесь стоявшая, но до этого момента совершенно невидимая.       Она обернулась на родителей, ожидая увидеть хоть тень удивления, но Тед и Андромеда выглядели совершенно спокойно, словно подобные фокусы были для них делом привычным.       — Ну что, — бодро сказала Дора и толкнула дверь, — добро пожаловать.       Внутри их встретил длинный, узкий коридор, погружённый в полумрак. Он тянулся вперёд, теряясь в темноте, и от этого казался бесконечным, будто дом был гораздо больше, чем могло показаться снаружи. Воздух здесь был прохладным, пах старым деревом, пылью и чем-то ещё — затхлым, тревожным.       Андромеда невольно поёжилась.       — Всё в порядке? — тихо спросил Тед, наклоняясь к жене.       — Да, — неуверенно ответила она после паузы, — Просто… я была здесь последний раз в детстве. Воспоминания… не самые приятные.       В конце коридора показалась высокая фигура. Мужчина вышел им навстречу из тени, и когда свет упал на его лицо, Эффи увидела резкие черты, тёмные волосы с заметной проседью и глаза — живые, умные, но уставшие.       — Сириус! — радостно воскликнула Нимфадора и помахала ему рукой… ровно в тот момент, когда её нога зацепилась за подставку для зонтиков в виде ноги тролля.       — Чёрт! — успела выдохнуть она, прежде чем полететь вперёд.       К ней одновременно бросились Сириус и Андромеда, и на мгновение время будто остановилось. Брат и сестра замерли друг напротив друга, разглядывая лица, изменившиеся за долгие годы разлуки.       Андромеда уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сириус приложил палец к губам и тихо прошептал:       — Давайте сначала в гостиную. Здесь… не лучшее место для разговоров.       Они молча последовали за ним. Сириус плотно закрыл дверь гостиной, словно отрезая коридор от остального дома, и только тогда позволил себе обнять двоюродную сестру. Объятие было крепким, чуть неловким, будто оба не до конца верили, что это происходит на самом деле.       — В коридоре лучше лишний раз не шуметь, — сказал он, отстраняясь, — Из-за… — он запнулся, скривился и махнул рукой, — из-за желания одной мерзкой особы навсегда себя увековечить.       Андромеда лишь мягко, с грустью улыбнулась, глядя ему в глаза. В этих глазах она пыталась разглядеть того мальчишку с дерзкой улыбкой и искрами безрассудства, которого видела в последний раз четырнадцать лет назад.       — Я безумно рада тебя видеть, Сириус, — тихо сказала она, — И… рада, что ты жив. Что с тобой всё в порядке. Насколько это возможно.       Тед шагнул вперёд и протянул руку.       — Здравствуй, Сириус, — сказал он просто.       — Тед, — кивнул Сириус, крепко пожимая руку, — Рад что мы все наконец-то встретились.       — Мы старались успеть до собрания Ордена, — пояснил Тед.       — Думаю, — ответил Сириус, — никто не будет против, если вы останетесь на ужин.       — С радостью, — кивнула Андромеда.       Она мягко подтолкнула Эффи вперёд.       — Это наша младшая дочь. Эффи.       Сириус внимательно посмотрел на девушку, а затем неожиданно обнял её — тепло, по-родственному, будто наверстывая упущенные годы.       — Прости, что не видел, как вы росли, — сказал он негромко, — Ты, Дора… и Гарри.       Андромеда с благодарностью посмотрела на него:       — Спасибо, что согласился помочь нам.       Сириус выпрямился, и в его голосе прозвучала твёрдость, почти клятва:       — Для своих родных и близких я теперь сделаю всё. Что угодно.       Нимфадора демонстративно кашлянула и, скрестив руки на груди, с притворной деликатностью сказала:       — Мне, конечно, безумно жаль прерывать эту трогательную семейную идиллию, — протянула она, — но минут через десять сюда заявится Грозный Глаз, и нам нужно будет срочно выдвигаться в Суррей за Гарри.       Сириус усмехнулся краем губ и кивнул:       — Ладно. Тогда давай так — ты проводишь Эффи наверх, пусть она отдохнёт, а мы с Тедом и Медой… — он бросил быстрый взгляд на Андромеду, — обсудим кое-что важное. В том числе ритуал.       Эффи уже сделала шаг вслед за сестрой, но это слово будто дернуло её за шиворот. Она резко обернулась.       — Ритуал? — переспросила она, чувствуя, как внутри всё напрягается, — Он будет сегодня?       — Нет, — спокойно ответил Сириус, — Сегодня только активируем защитные чары. Сам ритуал — позже. Когда будем готовы.       Эффи хотелось задать ещё тысячу вопросов: когда, какой, насколько это опасно, что будет, если… . Но Андромеда мягко, почти незаметно, положила руку ей на спину.       — Хватит на сегодня, милая, — сказала она тихо, но твёрдо, — Ты устала. Тебе нужно лечь и отдохнуть.       И возражать было бесполезно. Эффи лишь разочарованно выдохнула и поплелась за Нимфадорой. Как только дверь гостиной за ними захлопнулась, отрезая взрослых и их полушёпоты, она тут же развернулась к сестре.       — Ты вообще понимаешь, что здесь, блять, происходит? — прошипела она, стараясь говорить тихо, но злость всё равно прорывалась наружу.       — Тсс! — Нимфадора резко шикнула на неё и кивнула головой куда-то в сторону, показывая большим пальцем на тяжёлые, пыльные шторы, висевшие вдоль стены., — Не ори.       — Да что ты мне тут тычешь?! — Эффи вспыхнула ещё сильнее и с досадой шлёпнула Дору по пальцу, — Что это за место вообще?!       Ответом ей стал резкий, пронзительный визг, от которого у Эффи мгновенно заложило уши. Шторы с дёрганым шелестом распахнулись, и на неё уставились вытаращенные, полные ненависти глаза старой женщины. Та орала, захлёбываясь собственным криком, осыпая их проклятиями и оскорблениями так, будто её действительно резали заживо. Эффи инстинктивно вжалась в стену, сердце ухнуло куда-то вниз, и лишь через пару секунд она сообразила, что это не живой человек.       — Это… это портрет? — выдохнула она, всё ещё не веря.       Из гостиной тут же выскочил Сириус.       — Мать твою… — буркнул он и, не раздумывая, выстрелил в портрет оглушающим заклятием. Визг оборвался на полуслове, лицо женщины застыло в перекошенной гримасе. Сириус резко дёрнул шторы, захлопывая их.       — Будьте тише, — сказал он уже гораздо спокойнее, но с нажимом, — И живее наверх. Это вам не экскурсия.       Нимфадора тут же ухватила Эффи за руку и потащила к лестнице. Они быстро поднялись, и уже на втором этаже Дора, всё ещё понижая голос, сказала:       — Добро пожаловать в самое сумасшедшее место на свете.       Она кивнула на стену вдоль лестницы, и Эффи с отвращением увидела ряд аккуратно закреплённых рамок с… отрубленными головами домовых эльфов. Их остекленевшие глаза, казалось, следили за каждым движением.       — Охренеть… — вырвалось у неё, — И ты хочешь сказать, что этот… филиал Визжащей хижины способен защитить меня от проклятия?       Нимфадора устало вздохнула.       — Да. Способен. Поверь мне, ладно? И я буду часто здесь появляться — по делам Ордена.       — Кстати, — Эффи закатила глаза, — что это вообще за Орден такой, о котором все шепчутся?       — Терпение, — загадочно улыбнулась Дора, — Ты получишь ответы. Но сначала — сюрприз.       Она потащила сестру ещё выше, по узкой лестнице, пока они не остановились у двери. Из-за неё доносились голоса — знакомые, мальчишеские.       — Хей, ты слышал? Эта сумасшедшая карга опять на кого-то орала, — сказал один.       — Пошли глянем, вдруг опять весело, — ответил другой.       Дверь распахнулась. И прямо перед Эффи оказалось веснушчатое лицо.       У неё перехватило дыхание. Сердце ударило так сильно, что на мгновение стало больно. А потом — будто что-то внутри разом встало на место. Радость накрыла её с головой, чистая, оглушающая, почти болезненная.       Эффи не сказала ни слова. Она просто шагнула вперёд и кинулась Джорджу на шею, уткнувшись лицом ему в плечо, цепляясь за него так, будто боялась, что если отпустит — он исчезнет. И в этот момент ей было всё равно на проклятия, ритуалы, старые дома и шепчущие стены.       Сейчас она была жива. И он был здесь.