Стихи

Это память, пустая память, душа моя. Что ж ты все остаешься чужим слугой? Один назывался ангелом, дьяволом же — другой. В иной бы жизни они меня делили между собой, А я решил за себя и ничьим остался. До крови сдирая с кожи следы их пальцев. Я не ждал ни тепла, ни веры — и не дождался. Был один воплощеньем шальной, шалавой весны. Сказал однажды, что знает меня, как свои сны, Но до первой крови забыл проснуться. И когда я ушел, он даже не оглянулся. Я однажды забуду его голос и ритм пульса. Был другой мечтой или сном, человечьим бесом. Я в его ладонях своего не чувствовал веса, Чтоб не тратить ему драгоценных сил. Я — так было надо — ошейник его носил. И ушел, захлебнувшись своим «прости». Тем, кем так и не стал мне первый, после не стал второй. Никому из них не понравился я-живой. Впрочем, я и себе-то нравлюсь не очень. Но границы меняются, и приговор не точен: Раз за разом падать в глухую, как полночь, осень. Если даже больше об этом никто не спросит, Останусь я. * * * Персонажное: Сарф — Суриму Я уходил без обид, Налегке, Небо играло навзрыд В поддавки, Чтобы в его повстречались Реке Наши отчаянные Родники. Благословленные Адом песка, Скорби соленый Узнавшие вкус. Стало ответы Не нужно искать: Нам не до смерти На нашем веку. Долгих бесед живая Вода. В теплых ладонях боль тает Льдом. Ветер поет. Так чего нам ждать? Сердце мое. Пойдем. * Посмотри в глаза моим зверям. В жадные, зовущие зрачки. Что в тебе ответно закричит? То ли ты найдешь, что потерял? Кто из нас кого сюда позвал, В сладкую и страшную игру? Вновь секунды завершают круг. Выгорела ярость добела. Белым — нежность плавится в руках, Черным — злость твоя, твоя печаль. Раз уж я в ответ не промолчал, Я тебя не выпущу… пока. Спи, я вижу, знаю, — ты устал. Ночь я выиграл — тебе ее дарю. Тихий, очень нужный нам уют… Спите, ваша светлость. До утра. * * * Ну так что же? Давай, попробуй. Ты вряд ли помнишь меня недотрогой. А если и помнишь — забудь. Моя кровь превращается в ртуть, Серебрится в термометре, Поет при попутном ветре. …Кровь всегда остается кровью. Я просто болен. И хотел проснуться, Но яд снова в слова свернулся И обязывает дышать, Вскрыв мне легкие без ножа. Яд мой всегда был таков, Острей языка, клыков, Быстрее пальцев. Как же мне хотелось остаться… Моя улыбка в проеме твоих дверей Тает. Развей. Бессильная, распластанная змея — Это снова я. В своих чертовых высоких ботинках. Почти картинка. Почти живой. Даже взглядом не смея просить: «Впусти, открой». Сползать спиной по стене, Как всегда, как во сне. Как в последний час до ареста. Лишь бы ничье не занять место. Захлебывается пульс. Я знаю, что все равно вернусь. Ладонью коснусь Знакомой двери И пожалею. * * * Ворох новых имен И тоска, тоска. Нарастающий гром Все стучит в висках, Словно тот, внутри, Горячит коня Чтобы перехватить меня, От чужой погибели Уберечь. Чтобы я поверил, Что мог сгореть. Скалясь, кашляя, Выдержал до утра, Но как прежде не умирал. А мое бессилье, Чужая боль, Как бы ни просил, Ляжет чешуей. А в сухих глазах Догорает ночь. И не смог никому помочь. Только тот, внутри, Мне сожмет плечо. Там, где бьется крик, Станет горячо. И когда за жар Буду ждать ножа… Он умеет меня держать. * * * Персонажное: Латиф Эта осень Ложится на плечи прозрачным плащом. Помолчи, и не думай почти ни о чем, Пока память не вскроет тебя, как ключом, Беспощаднейшим для мелочей палачом. Эта осень Прошепчет в дожде вереницу имен. Вереницу потерь тех, кем в жизни ты был одарен. Тех, в ком ты хоть однажды, но был отражен. Так далеких и близких, но память не знает времен. Эта осень!.. Сквозь дождь птичий горестный вскрик. Пусть терял, и терять незаметно привык… Все же помнишь живых. Непременно живых. Прорастающих в сердце касанием новой травы. Эта осень, И хлесткие руки дождя по щекам. Я не верил словам, но однажды доверил словам Как я сам умирал, только памяти не убивал, И все глубже и глубже во мне прорастала трава Этой осени. Птичьей тоски, колебанья огня За спиной, в очаге. Пусть никто не окликнет меня, Я услышу: «Прощай!..» от заплаканных стекол окна И запомню, как сам я сквозь слезы себя заклинал Этой осенью… * Латиф — Джинну Я твой поэт. Я начался с хандры. С немой мольбы в агат пустого неба. И я не верю, что кого-то предал, Когда нарушил правила игры. Я твой поэт. Всю жизнь я был невсчет И между строк. Лишь ты, дитя огня, Увидел в этих строках и меня И отозвался на моё «ещё!» Я твой поэт. Лишь зеркало, зола И в жизни не горел. Но горечь немоты Я обратил в слова, и их услышал ты. И для меня не пожалел тепла. Я твой. И буду невредим В любом огне, Пока я не один. * * * Не совсем персонажное, но и не мое. То есть, писал-то я, но не о своем. Шипит истертой пластинкой припев — «Опять не хватает денег». Себя ругаешь — долбаный неврастеник. Достаешь ключи. Дверь откроется, заскрипев. Тоном ниже — скрип половиц. В этом доме — ни слова твоей тоски. Тишина застучит в виски. «Да пошел ты к черту! Как хочешь, так и живи…» Включишь воду. Позволишь себе замереть. Вдох и выдох. Нужно набраться сил. «Я уже достаточно в этой жизни просил. Просто мозг чертовым городом перегрет». Но это после. Есть еще вдох и выдох. Сухая усмешка в трубку, словно порез: «Пора писать новую песню: «Мне тошно, бес…» И больше ни слова, ни звука уже не выдать. И разговоры о теплом, добром, и даже вечном. Пусть уже без «прости меня» и «спасибо». Ядовито до звона, почти что невыносимо, Но человечно. Как же все это человечно. Дрожащая, напряженная нить, Проволока, струна, пальцы режет чуть ли не до костей. И бездна побрала бы вот таких гостей, Которых, не изрезав душу, не отпустить. * пей со мной, бес © твое здоровье пока не допросимся у небес другого крова пока остаются в памяти города, цвета цветы пока остаешься ты пока где-то есть и я пока вкусом молнии — чешуя серой шерстью — тепло и память мы останемся нами останемся снами горячей земли по которой шли твое здоровье сухие глаза и немного соли на пальцах и ритме танца * * * Мой беспомощный мир, Что мне делать с тобой? Что мне делать с собой?.. Я хотел не того. Я дышу и живу вразнобой И плутаю в словах. Мой беспомощный мир, Я не знаю, позволено ль мне… Я не очень-то смел. Я однажды немел. Но когда-то и вправду умел Из ответов плести кружева. Мой беспомощный мир, Обретаешь ли грани свои В жаре джинна любви, В осторожных объятьях змеи? И в других, что уйти бы могли, Но остались, как возле костра? Мой беспомощный мир… И не меньше беспомощен я. Уберечь не умея себя, Защитить — не дыша, и почти не живя. Только дождь моего сентября Мои плечи держать не устал. * * * Не обо мне. Надеюсь. …И вот примеряешь у зеркала подвенечный панцирь. Старательно забываешь лишние лица. Теперь-то уж ничего не случится, Можно и не бояться? Стираешь память, едкую, как проявитель. Чтоб исчерпать до дна даже жалость. Чтобы без воздуха легче дышалось. Ни слов, ни имен, ни событий. Ненадежна броня. Всегда есть слабое место, Лазейка, чтобы тайком согреться. Бывает напротив сердца, Если осталось сердце. Главное — не задуматься. Рывком, размахом, быстро. Твое отражение улыбается, ты не веришь. Шаг еще — и ты смотришь, что там, за дверью. Выстрел. * * * Снова август прорывается октябрем. Мы с моими лицами много врем, Притворяясь тем, кем всегда и были, Пока себя не забыли. Ночь и бред, и терпкий привкус, смотри, Все осталось так, как я говорил, И опять пустота у плеча, И не хватит крови молчать.