Семь недель

- Я раньше не замечал очень многого и судил слишком поверхностно. Мне столько всего хочется сделать, но я не уверен, нужно ли ему это. Но я выясню! - Я хочу выжить и выживу, чего бы мне это ни стоило. Акутагава был мрачным как никогда. И эта его мрачность отличалась от привычной. За подчеркнутой сдержанностью скрывалось тщательно замаскированное беспокойство. Оно сквозило в движениях, делая их заметно нервозными. Что-то произошло. Что-то, что очень ему не нравится и тяготит самим фактом наличия. - Как прошла неделя, Рюноске-кун? - Все в порядке. Голос звучал глухо, почти обижено. Ему не хочется разговаривать, у него плохое настроение, и этому наверняка есть причина. - А где Ацуши-кун? - Его не будет. Он заболел. - Заболел? Дазай поднял брови, внимательно вглядываясь в мрачное лицо. Беспокойство? Но нет. Кажется, факт болезни мальчишки его только раздражал. - Он притащил мне свое одеяло, хотя оно у него было единственным, а сам простыл под сквозняком. - Это акт заботы, ты не думал об этом? - Мне какое дело? Это его проблемы. Дазай продолжал молча рассматривать мальчишку. Акутагава изменился. Раньше с воспитателем он был куда более открытым, и Дазая это устраивало. Сейчас же стоило понаблюдать за ним более внимательно. Он не даст ему совершить ошибку. Нет, он сделает так, что он сам не захочет ее совершать. На неделе они разговаривали уже несколько раз, и состояние это появилось еще раньше. Сейчас же, похоже, достигло апогея. Акутагава стал замкнутым и раздражительным. Даже поза его была закрытой: скрещенные ноги и руки. - Он в лазарете, - добавил мальчик, - если вам нужно, можете его навестить. Ему не так уж и плохо, просто температура, и его не выпускают в основной корпус. - Хочешь, сходим туда сейчас вдвоем? - Зачем? В прошлый раз он приходил сам, и ничего не изменилось. - Ему было бы приятно, я уверен. - Меня это уже не касается. Дазай его больше не трогал. Пока не выяснит обстоятельства, это бессмысленно.