Бескрайнее море, пустынный горизонт (Shipless ocean)

      Шерлок, конечно, знает себя и свой характер и знает, что мир между ним и Джоном не будет длиться вечно.       Благодаря соседям и их новому щенку Джон и Самсон не спали всю ночь, поэтому оба сейчас уставшие и сердитые, но мальчик в силу возраста еще не привык проводить целый день не выспавшись, поэтому он в приступе капризной угрюмости лежит на диване, уткнувшись в какое-то игровое устройство, которое попискивает у него в руках. Шерлок оказывается наблюдателем растущего нетерпения Джона, то и дело повторяющего сыну оставить приставку и убрать комнату до ужина, и загадочных ответов вроде «не могу, пап, я в темнице» или «я должен победить босса». В конце Джон сдается, молча вынимает у сына из рук приставку и гасит экран, чем вызывает бурю протеста. Горестный вопль повергает Шерлока в шок: он никогда не испытывал на себе опыт затягивающего и трудоемкого процесса победы над виртуальным монстром.       — Прекрати, Самсон. Я понимаю, ты устал, но ты же знаешь правило: убери в комнате, поешь, а потом играй. Ты же помнишь, как не любила мама, когда ты на весь день утыкался в экран, — произносит Джон смертельно спокойным тоном, означающим у него крайнюю степень серьезности. Но Самсон либо ее не почувствовал, либо она его не слишком заботит. Он подскакивает на диване и кричит:       — Какая разница, чего не любила мама? Она умерла! Ее тут нет! Она умерла!       Возникает едкая тишина, во время которой Шерлок ощущает покалывание по коже: он точно знает, что будет дальше.       — Самсон... — тихо говорит Джон, опешивший от этой внезапной вспышки. — Если мама умерла, это не значит, что её нет с нами...       Но Самсон сегодня не в настроении выслушивать банальности.       — Ты врешь! Ты сам этому не веришь, сам знаешь, что её нет! Что она просто... разложилась!       Задыхаясь и с блестящими глазами Самсон убегает в свою комнату стремительно, как преступник с места преступления. Джон настолько поражен, что даже не пытается его остановить. Он молча стоит на одном месте, а потом медленно разворачивается к Шерлоку. Шерлока вчера пригласили на ужин, а теперь он старается слиться со стулом, на котором сидит.       — Разложилась? Шерлок?..       Шерлок понимает, что врать смысла нет.       — Да.       Джон смотрит на него, вцепившись в волосы.       — Что ты ему сказал? — спрашивает он знакомым мертвенно-спокойным тоном.       — Он спросил, верю ли я в рай, и я рассказал ему правду, — безжизненно отвечает Шерлок. Он словно оцепенел и даже не пытается защищаться. Ему никогда не приходилось сожалеть, что он сказал правду.       — Правду?! Правду. — Джон невесело смеется. — Он спросил тебя про небеса, а ты сказал, что его мать гниет в земле?       — Ну так это же правда, разве нет?       — Шерлок, — опасно тихо говорит Джон. — Он ребенок.       — Ребенок! — начинает злиться Шерлок. — И насколько же взрослым нужно стать, чтобы тебе перестали врать?       Джон смотрит на него неверящим взглядом.       — Шерлок, вот тут ты совсем не знаешь, где правда. Давай я тебе расскажу, что происходит, когда умирает близкий. Не нужно верить в рай или в Бога, чтобы ощущать его рядом. Люди не умирают поодиночке. Да, сам процесс приходится проходить в одиночестве, но когда люди умирают, они уносят с собой часть того, кто их любит, потому что остается такая пустота, потеря там, где раньше была любовь. И наоборот — когда человек умирает, он оставляет часть себя в тех, кто его любил, потому что его помнят, и всё еще любят, остается всё, чему этот человек тебя научил, остаются воспоминания, никто просто не умирает, не исчезает бесследно. Я все еще чувствую ее любовь, и Самсон тоже должен чувствовать, потому что эта любовь живет в нас. Поэтому, когда ты говоришь моему сыну, что Мэри — просто труп в земле, ты не прав. Только ты так это видишь. Но люди не умирают, Шерлок, до тех пор, пока остается хотя бы крупица чувства или воспоминания. Хотя откуда же тебе знать? Это же ты обычно уходишь. Тебе не приходилось оплакивать любимых. Кто ты такой, чтобы знать правду?! — Джон срывается на крик, а Шерлок стискивает зубы и вскакивает на ноги.       — Так вот, значит, что ты думал всё это время, но почему-то не говорил. Ну давай. Обвиняй меня, потому что до сих пор ничего не понял. У меня не было выбора! Я должен был это сделать.       Джон не сдается:       — Ты должен был связаться со мной, всего один раз, просто дать мне знать!       — Ах, вот что я должен был сделать. Серьезно? Подвергнуть опасности тебя, твою жену и ребенка, чтобы успокоить? Ты серьезно предпочел бы рискнуть их жизнями ради знания? А еще жизнью Лестрада и миссис Хадсон? — резко произносит Шерлок. — Ты говоришь о потере, но это не ты был один все это время! У тебя была жена! У тебя есть сын, друзья и новая жизнь! Ты все преодолел и двинулся дальше. Это я, Джон, я всё время был один, а не ты. Так что не говори мне о потере и одиночестве, словно я ничего об этом не знаю. Хочешь винить меня? Пожалуйста! Но не говори со мной так, словно я ничего не знаю.       Шерлок уже нависает над Джоном и смотрит на него без жалости. Мгновение между ними стоит тяжелое молчание, наполненное неподвижной горечью, а потом плечи и воинствующее лицо солдата опадают.       — Ты прав, — тихо говорит Джон. Шерлок резко выдыхает и делает шаг назад, словно обжегшись. Он и не заметил, как задержал дыхание. — Я знаю, знаю, что ты прав, но... чувства и логика... Ты не позволяешь эмоциям владеть тобой, ты думаешь головой, а мы, простые смертные... Умом я понимаю, что ты прав, но... Шерлок, я тебя оплакивал. Я словно... я... Я знаю, что ты прав, но не чувствую этого. Я просто не могу... Слишком больно.       Шерлок сжимает кулаки. С эмоциями он совладать не в силах, тут не помогут ни аргументы, ни убеждения. Так зачем пытаться? Он разжимает ладони. И протягивает оливковую ветвь.       — Утомительно, должно быть.       — Что, жить эмоциями, а не мозгами? — спрашивает Джон. Шерлок кивает. — Да. Иногда. А иногда чудесно.       Какое-то время они просто смотрят друг на друга.       — Позволь мне поговорить с Самсоном, — говорит Шерлок. Джон напрягается, но Шерлок эту битву проигрывать не намерен. На эту семью он поставил слишком много. — Пожалуйста. Джон, я понимаю... правда.       Джон смотрит в умоляющие глаза и медленно кивает.       — Другого шанса не будет, Шерлок. Я...       — Я понимаю, Джон. Понимаю. — Он и правда понимает.       Дверь в спальню Самсона Шерлок обнаруживает полуоткрытой. Он ударяет два раза костяшкой пальца и заходит. Мальчик сидит на кровати, зажав ладошки между коленями, грустный и потерянный. Шерлок проходит в комнату и садится на стул у письменного стола.       — Я так понимаю, ты всё слышал, — тихо говорит Шерлок. Самсон кивает. — В словах твоего отца есть доля правды, Самсон. Я... я не верю в рай, но могу понять Джона, — вздыхает Шерлок, глядя, как на ресницах ребенка собираются слезы. — Если бы умер твой папа, я бы очень расстроился. И я бы точно потерял вместе с ним часть себя — ту часть, которую обнаружил, только когда он появился в моей жизни. Я всегда считал, что у меня нет сердца, но... ну, твой папа мне показал, как сильно я ошибался.       Самсон поднимает на него взгляд и видит гораздо больше, чем Шерлок намеревался показать. Он медленно кивает, и Шерлок кивает в ответ.       — Ты, конечно, волен делать что хочешь, но я предлагаю извиниться.       Шерлок встает и, мгновение поколебавшись, сжимает тоненькое плечико.       Джон при виде него встает со стула.       — Ну?       Шерлок пожимает плечами, не вполне понимая, чего он добился за такое короткое время. Встревоженный Джон открывает было рот и снова его закрывает, когда замечает позади Шерлока Самсона, который больше всего сейчас похож на щенка с поджатым хвостом. Шерлок отходит в сторону, а Самсон старается ни с кем из них не встретиться взглядом.       — Прости, пап.       Джон улыбается.       — Все хорошо. Иди ко мне.       Он раскрывает объятия, и достаточно еще маленький Самсон полностью в них тонет. Шерлок отводит взгляд к двери.       — Не уходи, — просит Самсон.       Шерлок коротко улыбается и снимает с вешалки пальто.       — Боюсь, я совсем без сил. Поужинаем в другой раз.       Невыносима сама мысль о том, чтобы оставаться здесь хотя бы минутой дольше, рядом с Джоном, смотреть ему в глаза после всех этих слов, после эмоций столь сильных, что взбаламутили чистые воды его разума и заменили все внутри чем-то незнакомым и крайне болезненным. Неужели десять лет одиночества сломали его, и теперь логика не может противостоять чему-то менее ясному и определенному, противостоять старому другу? Он слишком устал и слишком износился и чувствует, что растворяется на месте.       — Пойдем на пляж в пятницу, — предлагает Джон. — Прогноз говорит, будет солнце.       Шерлок кивает и уходит.       Он и не заметил, когда именно ему расхотелось бороться.       

***

      Пятница наступает через два дня, и воздух между Джоном и Шерлоком снова напряжен; оба думают, не превратится ли это состояние в постоянное: вечная проверка на прочность для каждого из них. Шерлок устал: устал бегать и сражаться, устал от одиночества. В молодости он мечтал о возможности отключить мозг и поспать, а теперь желал бы успокоить другие части тела, где бурлит кровь, подгоняемая стуком сердца, утолить тоску, что растеклась по коже, тоску, от которой зудят кончики пальцев, словно ощущают отсутствие чего-то, и ощущение это только усиливается в присутствии Джона.       Несмотря на это, пикник на берегу проходит мирно и спокойно. Шерлок с Самсоном кривятся на горох в тарелках, на что Джон отвечает изумленным раздражением. Джон спрашивает, как у Шерлока дела, и он рассказывает о небольшой стычке с полицией, когда горничная гостиницы наткнулась на руки, которые он отобрал у Молли во время последнего визита в Лондон и с тех пор хранил в самостоятельно установленном маленьком холодильнике.       — Руки от трупов? — очарованно спрашивает Самсон.       — Да, видишь ли, люди-то были мертвы, не то чтобы они ими пользовались, — сердито отвечает Шерлок, все еще злой на полицию, которая кисти конфисковала.       — Не надо было умирать, — саркастично замечает Джон, улыбаясь. Шерлок беззлобно закатывает глаза.       Самсон рассказывает о школе и какой-то учительнице, которой, по-видимому, нравится Джон, и напевает что-то про «поцелуй». Шерлок хмурится и старается ничего не ляпнуть, но в желудке возникает странное сосущее чувство, и он подумывает о том, что еда, возможно, не достаточно свежая.       На берегу Шерлок стоит в стороне от Джона с сыном и смотрит на бушующий океан, пустой и бесконечный. Джон разматывает трос воздушного змея, а Шерлок вспоминает их недавний разговор. Он смотрит на отца с сыном и видит между ними Мэри, видит в их словах, в расслабленной, далеко не солдатской осанке Джона, видит в его обращенной к сыну улыбке, в их родстве, рожденном не только генами, но и общим опытом и общей потерей. Да, Джон прав: люди продолжают жить в тех, кто остается после них, потому что он видит, как характер этой женщины и ее любовь — то, что древние назвали бы духом — остались с Джоном; ее интеллект, воспоминания, привычки и сознание распадаются в Джоне, как ее тело — в земле. Шерлок не верит в религию, переселение душ и жизнь после смерти, но не из-за содержания концептов, а из-за того, как они постигаются. Он принадлежит миру науки, и ему близки ее принципы, но не потому, что ему недостает веры: не только религия требует веры — сама наука держится на невидимых силах, на частицах и теориях, которые обнаруживаются только по своему действию, но не органами чувств, — а из-за основ, на которых эти принципы зиждутся: на бесконечной проверке реакций, контроле вероятностей, очевидных и тех, о наличии которых можно только догадываться, и — самое главное — на вынесении личности за скобки; на наблюдении за вселенной без желания наделить ее смыслом и поместить человека в ее центр, потому что он — всего лишь еще одна бесконечность в этом бесконечно сложном мире. Наука не призвана успокаивать, только объяснять, и именно в этом Шерлок видит опору. Как-то в детстве он лежал летним днем на траве, а рядом с ним растянулся кот, греясь в лучах солнца, и Шерлок думал: я — этот кот. Он не считал себя кошачьим, просто осознал, что состоит из того же материала, что и кот, что он не больше и не меньше, чем органическое соединение, он не важнее другого живого существа лишь потому, что его когнитивные способности кошачьим недоступны. Ни у мира, ни у судьбы, ни у бесконечности нет на него никаких планов, и его свобода ограничена лишь законами физики, биологии и химии. И детский, но уже достаточно острый ум успокаивала мысль, что его душа не проходит проверку у небесного правосудия, что никто не смотрит на него, решая, отправить ли его в лучший или бесконечно худший мир; что вот это и есть его существование — самое важное и единственное, что у него есть, — так же, как и у кота. Его не беспокоила мысль, что его переживет камень и что камень, возможно, повлияет на этот мир значительнее него, его эта мысль успокаивала и позволяла вздохнуть полной грудью, позволяла просто быть и судить себя по собственным меркам. Но, глядя на разрушенную семью Джона, он видит недостающее звено и понимает, что его друг имел в виду, когда говорил о присутствии после смерти, потому что человек идеально иллюстрирует формулу «целое — это больше, чем сумма частей», и соединение органов, скелета и нейронов — это больше, чем просто органы, скелет и нейроны, их дополняет жизнь; что оказываемое человеком влияние превышает простое химическое и биологическое воздействие. С помощью крови, гормонов, мозга — а согласно постулату Хебба*, еще и взаимной модификации и гораздо более запутанных реакций синапсов и действий потенциалов, — с помощью всего этого люди учатся друг у друга по таким сложным шаблонам действий, мыслей и эмоций, что кажется, все не так просто. Всего лишь мысль, воспоминание могут так захватить разум и так воздействовать на жизнь, что, даже когда физическое тело человека больше не функционирует, его сущность все еще присутствует и оказывает влияние на жизни тех, кто остался жить — а в таком случае, как можно говорить об окончательности смерти?       Шерлок смотрит на Джона с Самсоном и чувствует то, что давно не чувствовал, с подростковых времен, когда сердце, которое, как он всем утверждал, у него отсутствует, билось и болело. Это не просто ощущение, что ты один, это разъедающее изнутри одиночество — когда ты с кем-то, кому не принадлежишь, кто тебя не видит и не принимает. В юности, после какого-нибудь язвительного слова или глухого «фрик», услышанного в ответ на то, что он сам считал лишь простым наблюдением, он чувствовал себя так, словно слеплен не из того теста, что окружающие его люди; из железа, а не из тряпки — метафора, рожденная из ощущения, что сама натура его не такая, как у остальных, — ну, или по крайней мере, достаточно сильно отличается, чтобы обрекать на неудачу любую попытку завязать какие-нибудь отношения, оставлять его оплакивать недостаток общения и понимания и душить в зародыше зачатки эмпатии и заботы и таким образом обратить к логике как к единственной опоре в жизни. В детстве он думал, что, по крайней мере, Майкрофт чувствует то же самое, но даже если Майкрофт и был из железа, то научился притворяться хлопком — и Шерлока, пытающегося объяснить и оправдать собственное одиночество, это обстоятельство злило и мучило.       До падения он никогда не ощущал ничего подобного рядом с Джоном, а теперь ему больно, так больно, как не может болеть тело, эта боль глубже и свирепее, и он оказался к ней не готов, хотя к ушибам и переломам он всегда готов, но вот в некоторых вещах, как высказался однажды Джон, он поразительно несведущ. Больше он лгать себе не в силах. Существует лишь единственное объяснение тому эффекту, что Джон на него оказывает, единственное объяснение этому чувству утраты и одиночества в его присутствии, потому что только чертово неравнодушие, которое не преимущество, это ощущение утраты рождает. Глубину его отчаяния можно измерить, только отразив в ней его чувства к другому человеку, из-за которого он стоит у жестокого океана с бескрайним и пустым горизонтом, вместо того чтобы затеряться в лондонских улочках с их горящими в холодном тумане нимбами фонарей. Пора принять решение. Он никогда не был трусом или просто осторожным человеком, и нет никакого смысла и дальше оставаться в этом городке и страдать после десяти долгих лет сражения за право вернуться к человеку, в жизни которого больше нет для него места. Хватит ждать, хватит жалеть себя, хватит уже этого саморазрушительного одиночества. Не так уж сильно он изменился, и здесь, в отношениях с Джоном, он должен проявить решительность и выбрать: смертельная пуля или дарующая возможность исцеления пилюля.       Из глубоких размышлений его выводит голос Джона, зовущий его к себе. Шерлок не думая делает шаг, увязая в песке. Но он видит обращенные к нему улыбки, и прикосновение Самсона к рукаву его пальто поражает Шерлока, только что выстроившего у себя в голове стены одиночества, которые оказались не более чем миражом пересохшей от жажды души.       — Помоги нам запустить змея, — просит Самсон. Шерлок берет из затянутой в перчатку ладошки катушку и поднимает лицо к небу, рассчитывая скорость и направление ветра.       — Прекрати думать, — говорит Джон. Шерлок переводит на него взгляд. — Я знаю, что ты сейчас делаешь. Просто наслаждайся. Запусти змея.       Шерлок смотрит на него, потом кивает, и со второй попытки змей взмывает в воздух, коротко пикирует, а потом уносится вверх, в полет, подхваченный ветром. Самсон смеется и бежит за Шерлоком, и тот, проводив рубиновое пятно взглядом, передает мальчику катушку с крутящимся тросом. Самсон весело хватает ее обеими руками и убегает следом за летящим змеем. Шерлок становится рядом с Джоном; Джон смотрит на смеющегося сына, а потом переводит взгляд на Шерлока, и его открытый взгляд не сменяется защитным или печальным. Где-то в глубине Шерлоковой памяти рождается смутное воспоминание о ночи в наркопритоне, и заданный когда-то вопрос дрожит, повторяя движения воздушного змея: «О ком ты подумаешь, когда мир пойдет ко дну?» Внезапно Шерлок чувствует себя свободным, словно это его только что выпустили в небо.       — Я не хочу уезжать, — внезапно объявляет Шерлок, не зная, поймет ли его Джон вне контекста его мыслей и сомнений.       — Никто не просит тебя уезжать, — говорит Джон после короткой паузы, во время которой он смотрит на него, а вокруг шумит ветер.       Шерлок разочарован, потому что ему этого мало.       — Не просит, но...       — Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал, — мягко перебивает Джон. Шерлок смотрит на него, смотрит в него, и видит глубину и волнение вод. Он становится напротив Джона, смотрит сверху вниз в родное лицо, и Джон не отворачивается и не отодвигается, смущенный внезапной близостью. И Шерлок принимает решение. Он наклоняет голову и прижимается губами к губам Джона в простом прикосновении — внезапный поцелуй, без особых предисловий — как их первая встреча, первое дело и первый выстрел. Шерлок отодвигается, открывает глаза, и Джон ему улыбается. Вот он, их первый поцелуй: простое и неожиданное «Я не хочу быть одиноким рядом с тобой» и «Останься».       И Шерлок остается.       

***

      Снаружи темно и холодно, но Шерлок, сидящий на Джоновой кухне, согрет теплом его дома. Шерлок много думал о сегодняшнем поцелуе, но так и не пришел ни к какому заключению, хотя немного успокоился. У человека может быть много потребностей, и они всегда меняются, а его жизнь сильно изменилась с появлением в ней Джона. Простой солдат на пенсии доказал Шерлоку ошибочность большинства его гипотез — не по поводу сути вещей, а касающихся его самого. Он помнит китайскую мафию и привязанного к стулу Джона под дулом пистолета; помнит бассейн, мертвый голос Джона, повторяющего слова Мориарти, и как он сдирал с него взрывчатку. Помнит последние минуты перед прыжком, невидимого снайпера и все, через что ему пришлось пройти, чтобы убрать Джона с линии огня. Поцелуй ничто в сравнении с этим, в сравнении с внезапным ужасом перед потерей и необходимостью защитить — или погибнуть, защищая. И все же и это легкое прикосновение важно, как важно желание изучить кожу Джона на ощупь, его шрамы, лицо и армейскую стрижку. Это все — части целого, которое больше, чем их сумма.       Джон выходит в гостиную, надежно укутав Самсона одеялом, нерешительно улыбается, и от этого лицо его кажется моложе. Шерлок встает и произносит:       — Я весь день думал о том поцелуе.       Джон смущенно приглаживает волосы, но не краснеет, а только мягко смеется.       — Знаешь, нормальные люди не говорят такое самым обычным тоном. — Джон так близко, что Шерлок чувствует его тепло.       — У меня есть сведения из надежного источника, что я не вполне нормален, — говорит Шерлок полушепотом.       — Нет, нормальность тебе не идет, — в тон ему отвечает Джон. — Как и мне.       Они смотрят друг на друга одно короткое, искрящееся от напряжения мгновение, а потом Джон подается вперед, как прилив на иссохший берег, и дышит их общим воздухом, а потом остаются только губы, открытые, жаждущие прикосновений. Скользят влажные, горячие, живые языки, и Шерлок в кои-то веки не думает ни о чем. Руки ищут и находят, и прижимают крепче. Ближе. Джон прижимает Шерлока к столешнице, и Шерлок обнимает его обеими руками, берёт то, что принадлежит ему по праву, что всегда принадлежало.       Снаружи поет соловей, и ветер гуляет по берегу в черной как смоль темноте, но там, где Шерлок целует Джона, горит свет.       

***

      Шерлок возвращается домой после нескольких дней в Лондоне, и Джон с улыбкой открывает ему дверь.       — Развлекался? — Джон возвращается на кухню, источающую запахи будущего ужина.       — Развлекался? Ну, я видел Андерсона, он облысел и недавно развелся. Это было забавно. — Сняв пальто и перчатки, Шерлок садится и смотрит на Джона.       — Ты ужасен, — смеется Джон.       — А то. В любом случае, я переделал все дела. — Джон вопросительно поднимает брови. — Снял квартирку. Миссис Хадсон в комплекте не идет, к несчастью, поэтому она так себе, но сойдет.       Джон замирает над плитой и смотрит на него настороженно:       — Квартирку?       — М-м-м. Еще я заскочил в Ярд и убедился, что имя Лестрада окончательно очищено, хотя там не особенно много очищать пришлось. Я использовал их ложные обвинения в качестве рычага давления и получил доступ к интересным старым закрытым делам, так что я снова начну работать.       Тишину между ними нарушает только бульканье соуса и постукивание деревянной ложки в соуснике.       — А. Что ж, это здорово, — произносит Джон тихо и печально. Шерлок хмурится.       — Ты расстроен. Что не так?       Джон качает головой, тем самым только подтверждая слова Шерлока вместо того, чтобы их опровергнуть.       — Нет, я... счастлив за тебя. Начинаешь новую жизнь, я же знаю, как ты любишь Лондон, — тихо говорит Джон.       Шерлок молча смотрит на него, переплетя пальцы.       — Нет, ты меня не понял. Я буду ездить в Лондон по мере необходимости, но расследовать буду отсюда. Я остаюсь. — Джон выключает конфорку и вытирает руки, поворачиваясь лицом. — Я и здесь искал жилье, хотя, если быть до конца откровенным, я надеялся скоро переехать сюда.       Джон смотрит на него, а на лице его медленно расцветает улыбка.       — Серьезно, что ли?       — Да. Не хотел ничего говорить, это вроде как называется «гнать лошадей».       — Как раз про нас. По-моему, я убил ради тебя человека через три дня после знакомства.       Шерлок улыбается.       — Вот это была ночка, да?       Джон смеется и наклоняется к нему над столом, Шерлок встречает его на полпути и отвечает на поцелуй, не переставая улыбаться. Он чувствует себя так спокойно, по-настоящему дома, что не слышит шагов в коридоре, пока не становится слишком поздно.       — Эм, фу.       Джон отпрыгивает от него и поворачивается к сыну.       — Самсон! Мы... это...       — Я знаю, как выглядит поцелуй, папа, — с изумлением произносит Самсон.       — А, да, ну, наверное, нам нужно об этом поговорить.       Самсон пожимает плечами, прижимая к груди огромную книгу.       — О чем тут говорить. Мне, может, и семь, но я не идиот. — Он проходит на кухню и садится рядом с Шерлоком, который выглядит таким же изумленным.       — Мне кажется, твой отец опасается, что ты не знаком с идеей гомосексуальных отношений, — говорит Шерлок.       Джон страдающе стонет.       — У Сандры два папы. Они целуются, и они милые. У них классный дом. И мне нравится Шерлок. Он не заставляет меня есть горох, — говорит Самсон, потрясающе упрощая предмет разговора, но его очевидное спокойствие заражает Джона, неловко стоящего рядом. — Шерлок, смотри. — И, словно они не разобрались с серьезной проблемой меньше, чем за минуту, он придвигает к Шерлоку книгу; тот с интересом ее раскрывает. — Я нашел в библиотеке книгу про пчел. Ей дали премию.       — Хм. Я не изучал пчеловодство много лет, похоже, оно за это время сильно шагнуло вперед.       Джон смотрит на Шерлока, обсуждающего разные виды пчёл с его сыном, улыбается и отворачивается обратно к плите.       — Мы можем и сами их завести!       — Замечательная идея, — отвечает Шерлок.       Джон оборачивается:       — Ни за что. Никаких пчёл.       — Ну пап! Почему? — ноет Самсон, а Шерлок выглядит так, словно в шаге от того же.       — Потому что они... страшные. — Самсон и Шерлок ахают. — И опасные! И с каких пор ты интересуешься пчелами?       — Шерлок мне недавно о них рассказывал. Они классные. И делают мед!       — Ты не любишь мед.       — Люблю!       — Может, лучше собаку?       — Собаки скучные, — заявляет Самсон.       Джон смотрит на него пораженно, потом, с обвиняющим видом, на Шерлока.       — Эй. — Шерлок предостерегающе поднимает руки. — Я не виноват, что у тебя такой умный сын.       Самсон сияет, и через мгновение оба уже снова утыкаются в книгу. Джон качает головой, но Шерлок успевает заметить на его лице широкую улыбку.       Вот оно, значит, каково — быть частью семьи.       

***

      Вечером, уложив Самсона спать, Джон сидит рядом с Шерлоком на диване с бокалом вина. Они почти не говорят, но тишина эта прохладная и мягкая, она словно качает их в спокойных водах. Джон ловит на себе пристальный взгляд и улыбается; он не перестает улыбаться даже тогда, когда Шерлок забирает у него бокал и ставит на туалетный столик. В приглушенном свете тихой комнаты Шерлок обводит длинными пальцами черты Джонова лица, старые и новые морщины, запоминает каждую черточку и оставляет на нем невидимые отпечатки пальцев — знаки желания и жажды. Джон закрывает глаза и позволяет пальцам погладить ресницы, пройтись по переносице и обрисовать контур губ. Для минуты, к которой они шли так долго, не существует слов, ей не нужны обещания и заверения. Просто Джон и Шерлок, оба люди дела, а не слова. Шерлок наклоняется и касается губами щеки, челюсти, сухих потрескавшихся губ, Шерлок увлажняет их языком; язык Джона подается вперед, а пальцы зарываются в кудри на затылке. Шерлок дрожит от прикосновения к чувствительной коже и хочет большего.       — Спальня? — Он не хотел, чтобы это прозвучало вопросительно, но так уж вышло. Джон разрывает поцелуй, смотрит на Шерлока изучающе и ничего не говорит, потом встает и тянет за собой. Дверь закрывается за ними с мягким щелчком.       — Только тихо, — шепчет Джон дрожащему от нетерпения Шерлоку, Шерлок и не думает спорить, он выражает согласие очередным поцелуем, еще более глубоким, и позволяет уложить себя на кровать в ловушку Джоновых рук и ног. Поцелуй продолжается, медленный и тягучий, позволяя рукам изучать, избавляться от одежды, неловко с закрытыми глазами расстегивать пуговицы. Шерлок садится на мгновение, чтобы снять рубашку, и его тело не перестает дрожать под прикосновениями мягких пальцев, когда Джон мягко сжимает сосок, Шерлок ахает, весь жаркая кожа и жаркое дыхание, и Джон ловит этот звук губами. Шерлок снимает с Джона рубашку, чувствует, как под руками двигаются мускулы, стискивает широкие плечи, ищет, за что зацепится, а потом отпускает и позволяет себе утонуть. Джон опускается следом, проводит губами и языком по бледной коже, целует горло, из которого вырываются мягкие вздохи-стоны, целует острые ключицы, целует грудь, хранящую в себе сокровище, где неровное дыхание и быстрые удары сердца. Джон изучает новые шрамы; Шерлок шёпотом рассказывает об их происхождении, но Джон почти всегда и сам угадывает. Шерлок гладит Джона по волосам и позволяет себе быть открытым и беззащитным, не думая о преимуществах. Такие простые прикосновения, и кто бы мог подумать, что с Шерлоком что-то может быть просто? Возможно, в глубине зарождается шторм из запутанных и сложных не отвеченных вопросов, но на поверхности все просто. Шерлок взглядом задает вопрос, а Джон отвечает губами: «Да, я возьму тебя всего, всё, что позволишь, не больше, но и не меньше».       Джон спускается ниже, и спрашивать уже не нужно, он просто расстёгивает пуговицы и стягивает брюки вниз, касается губами открывающейся кожи, редких волос на бедрах, острых сухих коленок, подъема стопы, и раздевается сам. С бельем он действует осторожнее, гораздо серьезнее, проводит пальцем вдоль кромки, пока Шерлок елозит ногами по простыням, безмолвно умоляя. Джон прижимается лицом к натянутому бугру и горячо выдыхает, Шерлок выгибает спину и пытается заглушить стон. Джон спускает белье ниже, еще ниже, через колени и поджавшиеся пальцы. Шерлок смотрит горящим взглядом, как Джон снимает свои трусы и чуть не падает, в ответ на свой тихий смех слышит «ой, да заткнись ты» и притягивает Джона на себя.       — Хочу к тебе, — шепчет он Джону в ухо, и Джон зажмуривается, прижимается бедрами сильно и жадно, прикусывает кожу на шее, потому что тоже хочет. Он тянется к тумбочке за вазелином. Шерлок забирает у него тюбик и проводит им по Джоновой ладони, вдоль линий любви и жизни, линии, предсказывающей будущее для тех, кто верит, и целует в самый центр. Джон сжимает оба члена в одной руке, и оба ахают в унисон. Шерлок приподнимает колени, чтобы прижаться ближе, и открывает глаза: раскрасневшееся лицо, приоткрытый рот, капельки пота на висках. Он отчаянно пытается дышать в такт движению ладони, но сдается и просто целует Джона снова.       — Внутрь, давай, я хочу... — Шерлок задыхается; Джон замедляет темп, но не останавливается.       — Давай не все сразу, Шерлок.       Шерлок мотает головой на белой подушке.       — Только пальцы, Джон, только...       Джон снова его целует, пока Шерлок размазывает вазелин по ладони, потом Джон окунает в банку один палец и отбрасывает ее в сторону. Шерлок берет в ладонь оба члена и поднимает колени Джону на плечи. Джон прижимается лбом к его животу и медленно вводит один палец, слегка растягивая. Шерлок закрывает глаза. Потом приходит в себя и возобновляет движения ладонью. Скоро Джон добавляет второй палец, затем третий, и Шерлок выгибает спину, издавая приглушенные стоны, больше подходящие умирающему животному — или человеку на грани.       — Какое странное ощущение.       — В хорошем смысле? — спрашивает Джон между двумя вздохами.       Шерлок не отвечает, потому что пальцы Джона нашли комок нервных окончаний, добраться до которого было не так-то просто в их нынешнем положении.       — О, да, в хорошем, — шепчет Шерлок.       Джон улыбается. Шерлок смотрит на него и понимает, что Джон тоже влюблен. Он не в эту минуту влюбился, нет, он ступил на этот путь много лет назад, но в это мгновение, держа в объятиях Шерлока, цепляющегося за него, открытого, доверяющего и своего, Джон ощущает нежность внутри себя отдельным живым существом, ощущает ту часть Шерлока, что отделилась от него и поселилась в груди Джона, построила улей из запутанных мыслей и чувств, и мед из него наполняет Джона теплом и сладостью. Джон целует Шерлоково колено, и если бы он мог поцеловать кости, пронизывающие плоть тонкие капилляры, обвивающие сердце артерии, — он бы поцеловал. Но хватит и колена.       Оргазм настигает Шерлока первым, его спина выгибается, а рот беззвучно выкрикивает имя Джона. Джон убирает руку, снимает с плеч дрожащие Шерлоковы колени. Наклоняется над ним, оставляя воздушные невесомые поцелуи, а Шерлок приходит в себя, возобновляет движения ладони и ловит ртом стоны.       Потом Джон падает рядом с Шерлоком на постель и приходит в себя, прижавшись грудью к его боку. Вода успокаивается, прилив затихает, Джон прижимается губами к его шее и просит:       — Останься.       

***

      Этот почти безветренный день Уотсоны и Шерлок проводят на берегу. Они с Джоном сидят на песке и смотрят на бегающего у воды Самсона, которым уже заинтересовалась соседская собака.       — Надо сделать тебе ключ, — внезапно говорит Джон. Шерлок поворачивается к нему и улыбается.       — Так, наверное, будет логичнее, — отвечает он.       Какое-то время оба молчат.       — Не думаю, что будет просто, Шерлок. Ты и я... Я не говорю, что не хочу этого, я хочу. Но будет непросто. У меня есть обязанности. Самсон — он сейчас мой приоритет. Но ты ему нравишься.       Шерлок понимающе кивает. Отношения с обществом, с людьми, — здесь ему всегда было нелегко, но он никогда не отступал перед трудностями, и он знает, чего хочет. Он пробовал быть один, в Лондоне и в куда менее цивилизованных местах, пробовал довольствоваться дружбой, но теперь этого мало, и он будет бороться за то, что для него важно.       — Просто значит скучно. — Он накрывает ладонь Джона своей, и Джон с улыбкой переплетает их пальцы.       — Я рад, что ты вернулся, — говорит Джон, и Шерлок понимает, что тоже рад, что в эту самую минуту он именно там, где он хочет быть, и пусть весь мир пойдет ко дну.       Шерлок смотрит на океан, тихий и наконец успокоившийся. В бесконечной синеве — две рыбацкие лодки.