Сраные Гавайи

      Брофловски зажмурился, ощутив, как сердце пропустило пару ударов. Что делать? Как объясниться? Что сказать?        — Картман, это не совсем то, что ты подумал, — тихо пробормотал Кайл, судорожно надеясь, что это прокатит, — ты здесь не при чем и твоей вины тут нет.        — Вины? А что в этом плохого? — кажется, Эрик слегка оживился — его рот исказился в легком подобии улыбки. — Я же не строгий родитель, чтобы ругать тебя за эрекцию и бить розгами. Мне это даже льстит.        — Нет, я не о том, — Кайл медленно снова сел в воду, чувствуя, что ситуация может выправиться, — я… В общем, это, — он указал взглядом на свою промежность, — к тебе никакого отношения не имеет.       Стыд и чувство отвращения к самому себе накрыли с головой — не хотелось так нагло врать, глядя Картману прямо в глаза. Свой поступок Брофловски объяснял себе так: если Эрик сам постоянно врал и врет, то почему нельзя Кайлу?        — Кайл, знаешь, в чем твоя проблема? — Картман сел на землю рядом со спуском в пруд так, что мог рукой дотянуться до макушки рыжего. — Когда ты несешь откровенную чушь, в твоих глазах явно читается «блять, что за хуйню я втираю?»        — У меня нет никакой проблемы, — уже злобно зашипел Кайл, — ты много на себя берешь, если думаешь, что я вру.        — Ну-ну, — Картман лукаво улыбнулся, потеребив рыжие вихры на голове друга, — мне иногда кажется, что с четвертого класса ты абсолютно не вырос.        — Это ты так и остался своими мозгами в начальной школе, жиртрест! — прикрикнул Брофловски, резко встав. — Ты до сих пор думаешь, что все вертится вокруг тебя.        — Ну, на данный момент, все — это ты, жид. Так что сейчас я действительно прав, а ты вот не очень, что заметно по твоему неуверенному выражению лица, — Картман кокетливо покачал ногой, коснувшись глади воды, — так что, пожалуйста, прекращай врать и себе, и мне.        — Просто иди нахуй, — Брофловски стремительно вышел из воды, направляясь к куче своей одежды, — я устал слушать одно и то же.        — И куда ты побежишь? Тут нет твоего дружка-хиппи, если ты хочешь поплакаться в жилетку, — хмыкнул Картман, безразлично пожимая плечами. — Здесь вообще нет других людей, кроме нас двоих.        — Мне плевать, — Кайл накинул на плечи рубашку и натянул штаны, не беспокоясь об опрятности своего вида, — и не надо меня искать. Может, вернусь, может быть, нет.        — Ты один долго не протянешь.       Брофловски подумал, что эту реплику вполне можно оставить без ответа — он развернулся и не слишком быстрым шагом поплел в сторону неизведанных зарослей.       Никогда раньше заход солнца так не пугал рыжего юношу — с каждой минутой пульс все больше учащался от страха: что будет, если Кайл так и не сможет либо вернуться обратно, либо найти хоть что-нибудь подходящее, чтобы развести костер?       Конечно, Брофловски больше склонялся к первому варианту — найти зажигалку или спички на необитаемом острове было задачей невыполнимой.       За все эти несколько часов бесполезной ходьбы туда-сюда, Брофловски лишний раз убедился, что ему стоит держаться вместе с Картманом, ведь все ситуации решает именно он.       Хотелось есть и спать, и если бы была возможность вернуться обратно, Кайл бы это сделал. Но так появится вероятность, что он окончательно заблудится. В какой-то момент Брофловски почувствовал легкий ветерок на своей коже — судя по всему, где-то впереди море. Он ускорил шаг, уверенно раздвигая ветви деревьев.       Пред ним предстал пустой берег, на который накатывали темно-синие волны с алыми отблесками садящегося за горизонт солнца. В шуме ветра и воды, касавшегося ушей юноши, будто бы слышалось слово «свобода»; хотелось продолжать идти вперед, прямо в воду, широко раскинув руки и задрав голову, вдыхая свежий соленый воздух и почти чувствуя, как красные блики пляшут на коже. Хотелось продолжать идти до тех пор, пока не кончится этот дурацкий горизонт.       Брофловски влюбленным взглядом наблюдал за пейзажем. Он казалось бы слышал «свободу», но не мог ее ощутить.       Кайл легкой поступью шел по остывающему песку; порывы ветра развевали рубашку, словно стяг; Брофловски впервые дышал полной грудью, расправив хрупкие плечи. Глядя на кровавое зарево, он чувствовал, как загорается все его существо, превращаясь в такое же огромное багровое пятно.       Юноша стоял по щиколотку в темной воде, раздумывая, как он переживет миг, когда солнце сядет.       В тот момент, глядя на тонущее светило, Кайл прозрел. Он никогда не был так близок к свободе. Хотя Кайл и не хотел думать о Картмане — слишком много он занимал пространства в его голове, — все равно он видел его. Он не мог признать то, что Эрик был прав, не мог сознаться в своём постыдном влечении, но отвергать это было бессмысленно. Кайл не мог себе лгать. Картман целовал его с особым чувством, которое он раньше никогда не чувствовал, никогда раньше он не был так спокоен и умиротворён, как когда находился в его руках. Больше всего он нуждался в них, даже если старательно отводил взгляд и огрызался на каждый жест внимания. И тогда ему стало страшно — зачем нужна была эта мнимая свобода, которая, казалось бы, находилась на расстоянии вытянутой руки от юноши, когда счастье находилось в абсолютно другом месте?       Ужас объял Кайла. Он стоял перед морем, будто перед бездной, готовой его поглотить, а кромешная тьма медленно накрывала его голову, лишая возможности видеть, делая абсолютно слепым. Единственным ключом к спасению был Картман — но рядом его не было.       Брофловски побежал обратно в чащу джунглей, не обращая внимания на болезненно впивающиеся в мокрую кожу колючки и ветки.       Нельзя сказать, что было совершенно темно — редкие отблески заката все еще лежали на стволах деревьях, но толку от этого было мало, с каждой секундой они все больше угасали. Кайл знал, что попросту метаться нельзя, нужно было просто бежать как можно быстрее, и желательно — в одном направлении.       Брофловски учащенно дышал, чувствуя, как ужас сковывает плечи. Еще немного — и будет абсолютная тьма, и лишь холодный свет звезд будет издевательски мерцать с неба, никаким образом не освещая путь.       Кайл остановился — дальше ветви деревьев плотно сплетались, образовывая тоннель, в конце которого было уже совершенно ничего не видно. Только зияющая вязкая темнота.       У юноши подкосились ноги; он обхватил обеими руками ближайший ствол, понимая, что это, скорее всего, его последняя ночь.       Он всей душой надеялся, что Эрик все-таки пошел его искать, хотя в то же время понимал, что это было бы ничем иным, как чудом.       В одну секунду все накрыла темнота — вытягивая руку перед собой, Кайл не видел абсолютно ничего. Губы Брофловски начали предательски дрожать, сердце болезненно сжиматься, падая от страха куда-то вниз.       Было настолько тихо, что был слышен любой хруст ветки, падение листа или скрип дерева; со временем, в тишине зазвучал приглушенный скулеж и всхлипы юноши.       Он не видел разницы меж тем, когда закрывал глаза и когда открывал — темнота словно вдавливалась в кожу, душила, скреблась по ногам.       Кайл заплакал, словно маленький брошенный ребенок; он давился слезами, потому что боялся, что наделает слишком много лишнего шума. Но в какой-то момент его прорвало — он рыдал навзрыд, периодически, сам того не осознавая, выкрикивая имя человека, о котором всегда были все его мысли.       Брофловски не знал, сколько прошло времени с тех пор, как стемнело. Наверное, достаточно много — он охрип и осел на землю, прислонившись головой к дереву. Надежды нет — в лесу все так же тихо и темно.       Кайл решил, что зовет Картмана последний раз и смиряется с тем, что ему предначертано на эту ночь.       Юноше было физически больно издавать какие-либо звуки, но он сделал это, мечтательно вглядываясь в черное полотно ночи.       Ответа не последовало.       Он обессиленно плакал, и слезы уже даже не лились из его глаз; проходило время. Даже когда его глаза привыкли к ночному всепоглощающему мраку, он не видел перед собой ничего, кроме непроходимой чащи. Ничто не спасет его, кроме наступления утра, а возможно, он уже забрел так далеко, что никогда не выберется отсюда в одиночку.       Из полудремы и беззвучных рыданий его вывел голос в отдалении и тускло горящий факел, мелькающий меж длинных стволов деревьев. Протерев припухшие от слез глаза, Брофловски поднялся над землей, шатаясь на ослабших ногах. Он попытался закричать, но из его горла вырвался лишь жалобный стон. Еще чуть громче, еще чуть увереннее — и факел стал немного ближе. Голос вдалеке что-то взволнованно кричал.        — Кайл! Блядский еврей, отзовись, черт бы тебя выебал!       Брофловски улыбнулся своей самой счастливой улыбкой. Даже если ему это снится, он не мог желать ничего лучше Картмана.        — Я здесь, Эрик, — шептал Кайл, кожей ощущая далекое тепло от факела; ноги крепли, медленно неся его в сторону света.        — Я тебя найду и отдеру тебя так, что ты ходить не сможешь.        — Я здесь, — юноша постепенно ускорял шаг, чувствуя, как этот далекий голос возвращает его к жизни, — здесь!        — Я тебя убью за твою тупость, сраный жид, как же я тебя и твою тупую башку ненавижу! — голос дрожал, но становился ближе, так же, как и свет от факела.       Широкая поляна стала единственным местом во всем лесу, где был свет. Кайл, стоя напротив растрепанного и взмыленного Картмана, мысленно благодарил всевышние силы за то, что Картман есть в этом мире.       Брофловски не сдержался — он бросился тому на шею, крепко вцепился в плечи, утыкаясь холодным носом куда-то в челюсть. Кайл жался к нему, как к единственному, что имело какое-либо значение. Рыжий сжимал рубашку Картмана, стараясь держать себя в руках, чтобы снова не разрыдаться — теперь от облегчения.        — Как ты собираешься это объяснять? — Картман пытался сделать вид, что очень зол, но дрожь по всему телу выдавала его с головой. — Зачем ты это сделал?       Рот Кайла расплылся в дурацкой улыбке, юноша покраснел, ноги будто бы стали ватными.        — Эрик, я… — он хотел сказать, что любит его. И определенно сделал бы это, если бы не странный механический шум, похожий на помехи, который доносился откуда-то из дальних кустов.