Second chance

Если не прекратишь борьбу внутреннюю, внешнюю уж тем более не получится. Айшек Норам.

      Полночи Глория изучала дело Барнса, с каждой минутой мрачнея и хмурясь все больше и больше. Какого черта к Зимнему Солдату приставили именно ее? За ним должна ходить вереница из охранников с оружием, либо его нужно вообще держать в камере Холодильника. Женщина читала отчет о делах, совершенных Зимним Солдатом на службе Гидры, по крайней мере, о тех, которые смогли с ним связать. Что-то подсказывало Глории, что список жертв Барнса намного длиннее и обширнее.       Пробежавшись глазами по физическим навыкам ее подопечного, Глория тихо присвистнула. О бионической руке она, разумеется, слышала, однако, об этом хитроумном механизме почти ничего не было написано. Странно, ученые и инженеры Щита первым делом бросились бы изучать строение этой штуковины. Стрелки часов давно перевалили за полночь, а Глория все читала и читала бумаги из дела.       Я совершила ошибку, думала Глория, придерживая голову рукой и перелистывая документ за документом. Он опасен, и кто знает, когда его может закоротить, ведь в причине его поведения так и не разобрались до конца. Она поглядела на небольшой листочек, где цитировались слова капитана Роджерса.       «– Баки не отдавал себе отчета. Ему стирали память десятки раз, программировали, уничтожали все воспоминания. Это был уже не Баки Барнс. Но сейчас я ручаюсь за него, он в порядке».       Глория подумала о том, что завтра же направится прямиком к генералу Россу и откажется от курирования. Если надо, вернет деньги, которые ей уже заплатили. Черт, она не может так рисковать, у нее же есть Уилл, она должна думать о сыне. Однако, когда она дошла до психических и медицинских обследований, что-то внутри ее екнуло. Похоже, стертая память и железная рука были только цветочками. Глория с ужасом читала заключения психологов и психотерапевтов. Гидра просто стерла в порошок личность этого человека, а остатки развеяла по ветру.       Как он еще держится? Как он не сошел с ума или не наложил на себя руки? Эти вопросы вертелись в голове бывшего сержанта Джармуш почти всю ночь, не позволяя ей сомкнуть глаз и погрузиться в сон. Аналитика была одной из сильных сторон Глории, именно из-за этого ей в свое время заинтересовался Щит. Мозг женщины работал на полную мощность, перебирая все то, что она успела прочитать в деле Джеймса Барнса.       Глория помнила кураторов Щита, которых еще иногда называли Наблюдающими офицерами. Холодные, грубые и надменные вояки, которые были готовы выбить из своего подопечного дух, лишь бы лишний раз унизить его и показать, что он недостоин звания агента Щита. Но в ее случае все было по-другому. Из Барнса не надо делать агента, его не надо гонять по полигону и таскать на стрельбища. Что же от нее ждут? Чего хочет генерал Росс?       Ответ как-то сам собой зародился в ее голове где-то в четвертом часу ночи. Глорию приставили к Барнсу, чтобы, если тот внезапно слетит с катушек, она могла его устранить. Или же наоборот: если Барнс навредит или убьет ненароком Глорию, у Щита будет веский повод избавиться от Зимнего Солдата. Двух зайцев одним махом. Устранить нестабильную угрозу в лице Барнса и наконец-то разобраться с возможной шпионкой Гидры, в невиновность которой так и не поверили. И впервые Глория почувствовала, что Джим Барнс, возможно, не самое плохое, с чем ей пришлось столкнуться.

***

      Трое инженеров кучковались в стороне, перешептывались, но он прекрасно слышал их разговор. Они боялись подходить к нему, словно он мог им навредить. Хотя, он без труда смог бы переломать их тощие шеи, но зачем? Себе же хуже. Поэтому Баки Барнс делал то, что и всегда, когда находился на подобных процедурах или тестах. Закрывал глаза, концентрировался на чем-то приятном, чего в его сознании, признаться, было маловато, и старался не слышать и не ощущать страх, который только нарастал, стоило Барнсу переступить порог помещения.       Тут инженеры замолчали, а Баки интуитивно почувствовал присутствие нового человека. Особенно ярко об этом сообщал ему древесно-мускусный запах ее духов. Барнс открыл глаза и поглядел на Глорию Джармуш, которая стояла у входа в лабораторию и о чем-то переговаривалась с одним из инженеров. Белая рубашка была заправлена в темные джинсы, рукава Глория закатала до локтя, а в набедренной кобуре покоился Глок 17, кажется, четвертого поколения. Каштановые волосы убраны в высокий хвост, открывая худое, но серьезное, даже хмурое лицо. Сильный древесный запах ее духов уже обвил большую часть лаборатории, но ей очень даже шел такой грубый, явно не девичий запах.       Женщина повернулась, на мгновение задержав на нем взгляд, в котором Барнс сумел уловить неуверенность, но лицо ее было спокойным и абсолютно не проницаемым. Инженер потоптался возле Глории, а потом двинулся в сторону Баки и принялся освобождать его из кресла, к которому Барнс все это время был прикован. Баки снова покосился на своего куратора и заметил на ее лице теперь еле уловимое отвращение. Он подумал, что этой женщине претит нянчиться с убийцей или же такую эмоцию вызвал безобразный шрам на его плече, там, где плоть соединялась с холодной сталью его механической руки. Однако, он не знал, что эмоцию эту у Глории вызвал не Барнс, а сам факт того, что его приковали к креслу.       Лицемерный Щит, подумала она про себя, когда ее подопечный осторожно поднялся с кресла, скорее чтобы не напугать и без того трясущихся ученых, и принялся натягивать на себя футболку. Говорят, что Барнс не опасен и что они доверяют ему, а сами держат взаперти и при любом удобном случае заковывают в наручники и тыкают в затылок дулом автомата. Она прекрасно знала, что сама же побаивается Джеймса Барнса, но она даже не скрывала это, в отличие от глав Щита и представителей правительства. Именно за это Глория и недолюбливала Щит. Организация, считающая себя послом доброй воли и мира во всем мире, на самом деле ничем не отличалась от ФБР, ООН или ФСБ, преследуя лишь свои конкретные цели, мало заботясь о том, что творится в мире. Возможно, в Глории говорила ее личная обида на агентство, которому она отдала четырнадцать лет своей жизни, на которую пахала не покладая рук и которая в итоге отплатила ей необоснованными обвинениями и клеймом предателя на всю оставшуюся жизнь. Однако, факт оставался фактом. У правительства и Щита были какие-то личные планы на Зимнего Солдата, которые они старательно завуалировали за заботой и громкими словами о втором шансе для каждого грешного на этой планете.       Когда Баки Барнс подошел к женщине, как-то неуверенно и недоверчиво покосившись на нее, Глория сказала самой себе, что надо быть с этим парнем повежливее и дружелюбнее. Она же не сука последняя. А потом удивилась про себя. Парня? Черт, да ему под сотню, хоть выглядит он максимум на тридцать. Глория тряхнула головой, попыталась улыбнуться, но вышло это не очень убедительно, и протянула ему раскрытую ладонь.       Баки поглядел на ее руку, на эту натянутую улыбку, и ему стало неприятно. Неприятно оттого, что эта женщина заставляет себя быть с ним любезной, что ее заставили нянчиться с ним. Джеймс Барнс уже хотел сказать, что не нуждается в кураторе и что она может отказаться от этого позорного задания. Но он почему-то промолчал и вместо этого пожал ей руку.       – Уже завтракали? – спросила Глория, поглядев на то, как мужчина старается незаметно спрятать вторую руку за спину. Точно так же, как это делал вчера.       – Да.       – Окей, тогда можно просто выпить кофе в столовой и поболтать, – она снова тряхнула головой, и только сейчас выпустила его руку из своей. – Нам сперва нужно узнать друг друга получше.       В столовой на них таращились чуть ли не все агенты. Баки нервно покручивал в механических пальцах картонный стаканчик, слабо ощущая тепло напитка, хотя кофе был свежесваренным и чертовски горячим.       Глория взяла себе латте и черничный пирог. Дома она поесть не успела, так как чуть не проспала свою новую работу, да еще и Уилл, как назло, слишком долго собирался в школу. Поэтому женщина пихнула ему в рюкзак наспех сделанный сэндвич, зашвырнула сына в машину, пролетела на перекрестке на красный и, высадив ребенка у школы, рванула к секретному центру Щита. Ведь ей еще надо было получить пропуск, оружие, подписать какие-то формальные бумажки и успеть выловить своего подопечного до того, как его утащат на очередную процедуру.       – Они таращатся не на тебя, – сказала Глория, заметив, как нервно передернул плечами ее подопечный, – а на меня, – прожевав пирог, она огляделась по сторонам и добавила: – Ну, на тебя тоже немного, признаю.       Мужчина слабо улыбнулся, а Глория все решала, есть ли у нее какой-то план, какая-то стратегия? Что ей делать с этим человеком? Как вести себя с ним? Она отодвинула блюдце с остатками пирога в сторону, сложила руки на столе и посмотрела в лицо Барнса.       – Ладно, я в курировании новичок, но мне кажется, что будет лучше, если мы найдем общий язык, – Баки не ответил, поэтому Глория продолжила, стараясь выглядеть дружелюбной. – Сперва, надо узнать друг о друге немного… больше. Можешь рассказать что-нибудь о себе? Хобби? Любимые фильмы или музыка?       – Было бы что рассказывать, – грустно, как бы извиняясь, произнес Барнс.       Глория мысленно выругала себя. Не с того угла она зашла, неправильную стратегию выбрала. Ему не нужен друг, ему нужен союзник. А еще она заметила, что Барнс был явно не из болтливых, и это даже понравилось Глории.       – Ты же в курсе о тех четырех месяцах, что тебе дали перед судом? – получив от него кивок, Глория вздохнула и заговорила чуть тише. – Насколько мне известно, перед самим слушанием, а, может, и во время, будут выступать и давать показания люди. В основном по их словам и отзывам о тебе, судья и присяжные уже будут принимать решение.       Она уловила легкую печаль в глазах мужчины, который медленно опустил голову. Глория тяжело вздохнула, осознавая, как не радужно и даже похоронно прозвучали ее слова.       – В моих отчетах, которые я должна приносить Россу и компании каждую неделю, есть такие критерии, как коммуникабельность, социальность, адаптированность подчиненного, но как я могу оценивать твою социальность, когда тебя держат здесь как в тюрьме?       Барнс поднял голову и посмотрел на Глорию с удивлением. На лице куратора была гримаса недовольства, даже ярости. Будто ее сильно раздражало то, о чем она ему говорила.       – И что это значит? – спросил он.       – Значит, что надо тебя вытащить отсюда, – Барнс изумленно вскинул брови, а Глория продолжила, подаваясь еще ближе. – Слушай, я знаю, что тебе не нравится вся эта ситуация, и я не понимаю, как ты еще держишься, честно. Но если ты все это время просидишь здесь в четырех стенах, то они получат свое.       – О чем ты? – Баки напрягся, сильнее сжимая стаканчик, который совсем тихо застонал под его железными пальцами.       – Росс мне заливал про второй шанс, наверно, он и тебе ту же самую песенку пел, вот только бред это все. Он сам не верит в то, о чем говорит. А я не верю ни ему, ни Щиту. Но ничего не могу сделать, потому что если я начну открыто рыться в этом и задавать вопросы, меня быстро поставят на место, а этого я хочу сейчас меньше всего.       Барнс внимательно изучал ее лицо, прислушивался к голосу, но в словах ее не было фальши. Она говорила искренне. Собственно, Глория только что произнесла вслух его же мысли. Баки тоже не поверил сладким речам о помиловании и обещаниям спокойной жизни, если суд удастся убедить в его нормальности.       – Давай сделаем так, – Глория чуть хлопнула по столу ладонью, – тебе уже сделали все тесты и обследовали десятки раз. Нет явных причин держать тебя здесь. Скажи мне одно, Джеймс, ты хочешь выйти отсюда? Хочешь попытаться победить?       – А смысл? – неожиданно выдал Баки. – Если они сами не хотят выпускать меня?       – Как сказал один мой знакомый, если будешь сидеть на заднице, то ничего и не произойдет, только зад станет больше, – хмыкнула Глория, делая глоток своего напитка. – Не гарантирую, что ты победишь, но попытаться же стоит, верно?       Баки кивнул, наконец вспомнив о стаканчике с кофе, который все сжимал в руке. Напиток немного остыл, но Барнс с наслаждением втянул носом свежий, пробирающий аромат. Ему нравились такие мелкие детали, которые окружали его. Запах кофе, звонкий женский смех, звучавший в толпе на Флушинг-авеню, упитанный рыжий кот, охотящийся за таким же упитанным голубем возле кафе «Коллет» недалеко от Бредфорд-авеню, вид Бруклинского моста в солнечную погоду, восхитительный вкус чипсов с сыром и их задорный хруст, отдающийся в ушах. Все это Баки замечал и фиксировал, хранил, как дети хранят собственные сокровища, и доставал из сознания в те моменты, когда в очередной раз забывал, кто он и где находится.       – Я гляжу, ты решила поднабрать еще парочку лишних килограмм, – возле их столика появился высокий мужчина стриженый под ноль. Он, скрестив руки на груди, глядел на Глорию, которая медленно пережевывала остатки пирога как ни в чем не бывало. – Жизнь на галерке явно не способствует поддержанию нормальной фигуры?       Мужчина, судя по форме из оперативников, ждал от нее ответа, но Глория, разобравшись с пирогом, пригубила кофе, даже не посмотрев на него. Оперативника это явно возмутило.       – Скажи честно, Джармуш, сколько Щит тебе отвалил, чтобы ты нянчилась с самым известным убийцей Гидры?       – Саймон, радость моя, – наконец произнесла она, поднимая на него глаза, – а ты не боишься бросаться такими громкими словами при Джеймсе? Ему может не понравиться твой тон.       Саймон фыркнул, переведя взгляд на Баки, да так и вздрогнул. Во взгляде Барнса не было ни угрозы, ни злобы. Глаза его были холодны и спокойны, но именно из-за этого оперативник почувствовал, как по спине его побежали мелкие мурашки.       – Будь хорошим мальчиком, Сай, – язвительно сказала Глория, – свали на хрен от этого столика.       Мужчина медленно повернулся к Глории, все еще чувствуя на себе пристальный и недобрый взгляд Баки, с ненавистью поглядел на женщину и двинулся прочь, напоследок сказав тихо, но так, чтобы Глория услышала:       – Шлюха.       Джеймс проводил взглядом Саймона, а потом повернулся к Глории, которая была вроде бы спокойна, но ее блестящие глаза выдавали женщину с потрохами.       – Кто этот придурок? – спросил Барнс, кивая в ту сторону, куда ушел оперативник.       – Саймон Коллинз, мы с ним раньше работали вместе, были в одной группе, – женщина махнула рукой, стараясь говорить безразлично и спокойно, – он всегда был придурком, а новая должность ударила по его пустой башке слишком уж сильно, – чуть помедлив, она добавила. – Слушай, прости, что я так сказала о тебе, ну, чтобы запугать Саймона. Я не хотела…       – Все нормально.       – Давай попробуем выбить тебе билет на волю, – заговорила Глория, стараясь тем самым замять неловкую паузу, образовавшуюся между ними, – у меня здесь, как ни странно, осталась парочка знакомых. Я подергаю за ниточки, ты поднапряги своего друга Капитана, мне кажется, он с воодушевлением возьмется за эту возможность. Докажем комиссии и Россу, что тебя можно выпустить отсюда.       Барнс молча поглядел на Глорию, и в его серых глазах она так ясно увидела вопрос: Зачем ты это делаешь? Но проблема в том, что Глория не знала на него ответа. Она сама не понимала, на кой черт ввязывается во все это.

***

      Доктор Комнол О’Доэрти удивленно глядел на посетительницу поверх очков в тонкой серой оправе. На нем, как всегда, был костюм тройка, на этот раз зеленый в белую клетку, дорогие кожаные ботинки бренда Алден и галстук-бабочка, неизменный атрибут, даже талисман доктора О’Доэрти.       – Глядите, кто это вспомнил о моем существовании! – в повседневной жизни Комнол говорил с грубым шотландским акцентом, и половину его слов разобрать было крайне сложно. Однако, когда дело касалось пациентов и работы, акцент чудесным образом исчезал, и его речь можно было запросто принять за типичную стандартно-американскую.       Глория Джармуш только пожала плечами, садясь в кожаное кресло напротив доктора. В руках она держала бумажный пакет. Когда Комнол с любопытством покосился на него, женщина достала оттуда бутылку Чивас Ригал*.       – Не Балвени**, конечно, – протянул Комнол, забирая из ее рук бутылку виски и рассматривая этикетку, – но тоже сойдет. Спасибо, Глория.       – У тебя вроде как юбилей был в прошлом месяце. Решила порадовать тебя. Твои американские друзья и коллеги, небось, надарили всякой ерунды.       – Знаешь, сколько теперь у меня бутылок мартини и красного полусладкого валяется в подвале? – поморщился мужчина, бережно ставя бутылку на дубовый стол.       Глория рассмеялась и тут же отвлеклась на свой мобильный, который жалобно пропиликал. Комнол внимательно следил за ней, поглаживая седую бороду.       – Ох, уже жалею, что купила Уиллу телефон, – простонала женщина, убирая мобильный обратно в карман кожаной куртки, – теперь постоянно шлет мне смс и кучу смайликов, значения которых я иногда даже не понимаю, – она вздохнула, откидываясь на спинку кресла. – Порой чувствую себя такой старухой.       – Доживи до моих лет, дорогая, вот тогда и сможешь говорить что-то подобное, – возмутился Комнол. А потом добавил спокойнее и теплее. – Как твой сынишка?       – Отлично, правда, отлично. Он молодец, ходит на карате, у него уже оранжевый пояс. Тренер говорит, у Уилла талант. Скоро пойдет на зеленый или какой там следующий, я не помню.       – Это прекрасно. А ты сама как?       – Нормально, – Глория пожала плечами.       Как только она вошла в кабинет, Комнол сразу понял, что ее что-то беспокоит и она не просто так решила навестить его. Ей что-то было нужно от него, но она никак не решалась начать разговор, Глория все еще сомневалась в чем-то. Поэтому доктор О’Доэрти решил сам подтолкнуть ее к началу.       – Ты хочешь у меня что-то спросить, но не знаешь как начать, я прав?       Они довольно долго сверлили друг друга взглядом. Комнол выжидающе, сложив ладони на животе, Глория - с недоверием и сомнением.       – Все дело в одном твоем пациенте, Джеймсе Барнсе, – сказав это, женщина заметила, как слегка нахмурился Комнол. – Я теперь его куратор.       Из хмурого, лицо доктора стало мгновенно удивленным. Глория вкратце объяснила ему всю ситуацию. Комнол понимающе кивал, а когда она закончила, спросил:       – Положение твое, конечно, не самое приятное. Так ты пришла проконсультироваться со мной по поводу мистера Барнса?       – И да, и нет.       – А если поподробнее?       – Барнса ждет суд, который он вряд ли сможет выиграть, слишком много дерьма за его плечами…       – Глория, не выражайся, молю тебя. Армия все еще сидит в тебе, но при мне хотя бы старайся быть леди, – доктор всплеснул руками, хотя сам порой выражался как завсегдатай дешевого паба на окраине Гамильтона***. Однако Комнол абсолютно не выносил, когда сквернословили дамы.       – Окей. Так вот, ему дали где-то четыре месяца, чтобы он смог подготовиться и создать себе хорошую репутацию как нормального социально здорового человека, который не соберет у себя дома самодельный пистолет и не пойдет расстреливать прохожих на Манхэттене.       – И в чем проблема?       – Они держат его в Центре, под охраной. Черт, Комнол, они не хотят даже помочь ему. Все это пустая болтовня. Джеймс Барнс так и просидит до дня суда, а потом его быстренько отправят в тюрьму или потащат на опыты, где разберут на детали как старый пикап.       – Так, кажется, я тебя понял, – закивал мужчина, почесывая свою бороду. Вид у него был явно растерянный и обеспокоенный, и Глория тихо вздохнула с облегчением. Ей удалось заинтересовать его. – Ну, у тебя, похоже, есть какой-то план, да?       – Ты изучал его, работал с ним, ты главный психолог в его деле. Мне нужно твое мнение, чтобы надавить на комиссию и заставить их дать Барнсу свободу.       – Ты хочешь, чтобы я соврал самому генералу Россу?       Глория открыла рот, удивленно уставившись на мужчину. А потом тихо спросила:       – Комнол, скажи мне честно, Барнс стабилен или нет? Он представляет угрозу обществу?       Доктор довольно долго молчал, изучая взглядом свои брюки. А потом, поглядев женщине в глаза, ответил:       – Джеймс Барнс мой самый серьезный и неоднозначный пациент. То, что с ним делали в Гидре… я не знаю, что именно, но это… У него в голове каша, личность разбита, она почти что отсутствует. У него столько психологических проблем, что я даже не хочу снова начинать их перечислять.       – Ты не ответил на вопрос. Он представляет угрозу?       – В том состоянии, в котором он находится сейчас, нет, – увидев, как Глория облегченно выдохнула, он нахмурился, и спросил. – Можно я кое-что узнаю? Зачем тебе это все, Глория?       – Я его куратор, – эту фразу она явно заготовила заранее, зная, что Комнол обязательно задаст подобный вопрос. – Это моя работа.       – Впервые вижу такое желание помочь ближнему с твоей стороны.       – Хочешь сказать, что я стерва бессердечная? – фыркнула Глория, но Комнол продолжал как-то лукаво глядеть на нее, поэтому она раздраженно спросила. – Ну что ты так смотришь на меня? Да, хочу помочь ему. Все, конец света?       – Но почему?       – Не знаю, – после некоторого молчания отозвалась Глория. А когда она снова посмотрела в глаза Комнолу, тихо вздохнула и закатила глаза. – Зато ты, видимо, знаешь. Ну, давай, просвети меня. Докажи, что твой диплом и двадцатилетняя практика не прошли даром.       – Ты хочешь помочь не мистеру Барнсу, а себе. Якобы спасая его, ты доказываешь самой себе, что все еще хороший человек. После случая с Броком и уходом из Щита ты сама начала сомневаться в себе. А твои мысли по поводу того, что Щит не хочет помогать мистеру Барнсу, только разжигает это желание внутри тебя. Сейчас представился неплохой шанс убедиться и, главное, убедить всех вокруг в том, что ты хорошая, а это они плохие. Тебя все еще гложет обида на организацию, тебе больно. И через Джима ты просто хочешь отомстить Щиту.       Глория молчала, покусывая губы, покачиваясь в кресле и разглядывая мощный стеллаж с книгами за спиной доктора О’Доэрти.       – Иногда хочется тебе по лицу дать, честно, – фыркнула она, но мужчина только улыбнулся. – Как только Донна тебя терпит?       – Кстати, о ней, – рассмеялся Комнол. – Она же увлеклась мифологией и всякими тайными знаками и символами, ты представляешь?       – Она же ходила на курсы любителей живописи? – изогнула бровь Глория.       – Это уже ей неинтересно, – развел руками мужчина. – Так вот, Донна вычитала, что моя фамилия значит «вредный». Так что в некотором роде ты права на мой счет.       – А имя?       – Мое? – он улыбнулся, затем выпрямился в кресле, вскинул одну руку вверх, придавая своему лицу надменное и величественное выражение, и произнес. – Комнол, сильный как собака.       Глория не выдержала и расхохоталась. На глазах ее выступили слезы, да и сам Комнол смеялся во весь голос.       – А Донна значит «мировая правительница». Подходит ей, верно?       – Это точно, – закивала женщина.       – Как сам Джим отнесся к этой твоей затее? – внезапно и резко Комнол вернулся к прежней теме.       – Не знаю, мне кажется, он не хочет бороться, – она тут же нахмурилась.       – Ошибаешься, – задумчиво протянул доктор О’Доэрти. – Он самый настоящий боец. Во всех смыслах. Он хочет жить, хочет вернуть себя и свое право на жизнь, именно поэтому твой подопечный все еще не сломался. Подумай об этом на досуге.       Глория только кивнула, поднимаясь со своего места. Она почему-то резко почувствовала себя очень уставшей, и единственным желанием ее сейчас было как можно быстрее добраться до дома и завалиться спать. Но тут же она вспомнила, что в десять у нее начинается смена у Чарли, поэтому на лице женщины проступила страдальческая гримаса.       – Глория, – обратился к ней Комнол, став тоже серьезным и собранным, – думаю, комиссии я все же скажу правду.       Женщина устало кивнула и направилась к выходу.       – А хочешь, – окликнул ее мужчина, когда она уже положила руку на позолоченную резную дверную ручку, – узнать значение своего имени?       Глория повернулась к нему, снова закатила глаза и пожала плечами.       – Слава. Но вообще по мифологии и книгам Донны, Глория значит «счастливая».       Женщина фыркнула и произнесла с иронией:       – О да, вот только что-то счастья в моей жизни не так уж и много.       – Поживем – увидим, – ответил с легкой улыбкой на губах доктор О’Доэрти, когда дверь за Глорией закрылась.