Second chance

Нельзя сломать того человека, который сам себя ломает изо дня в день. Ю Несбё

      Как-то так вышло, что Барнса она не видела неделю. Выходные она отрабатывала пропущенные смены у Чарли, да и Уилл приболел, и Глория забыла вообще обо всем в этом мире. Однако, мальчишка был просто не способен болеть долго и через пару деньков, как огурчик, поскакал в школу, напоследок остановившись у входа и помахав матери, которая все сидела в машине и глядела на сына.       Ему уже двенадцать лет. А казалось, что только вчера она услышала его неуверенное и веселое первое слово мама. Вроде бы совсем недавно она учила его кататься на велосипеде, и ее малыш, конечно же, упал и разодрал колено, и так плакал, но быстро успокоился, когда Глория пообещала ему мороженое. Вот только-только она наблюдала, как ее мальчик чопорно и сконцентрировано в первый раз собирает свой новый портфель, как он нервничает перед первым в его жизни учебным днем, как утром следующего дня почти не отходит от нее, обнимая за ногу и причитая, что он ее очень сильно любит и не хочет идти в школу.       А сейчас ему двенадцать. Скоро начнет водить девчонок на свидания, побежит сдавать на права и начнет копить на свою первую машину. Будет тусоваться с друзьями, пить пиво и думать, что Глория не заметит, как от него и его вещей пахнет сигаретами, которые они с ребятами будут покуривать в каком-то переулке.       Глория тряхнула головой и отогнала от себя эти неприятные, но, увы, неизбежные мысли. А за всем этим последует колледж, и ее птенчик выпорхнет из гнезда, а Глория останется куковать одна. Теперь она понимала, почему ее мама так плакала, когда Глория собиралась в Нью–Йорк. Правда, больше она причитала, когда Глория заявила, что после школы уходит в армию по контракту. Мама тогда впервые в жизни упала в обморок.       Смакуя в голове всевозможные мысли, она внезапно вспомнила, что слишком давно не было вестей от ее подопечного. На секунду ее накрыла паника, но потом она вспомнила, что недавно ей звонил Роджерс и сказал, что с Баки все в порядке. Однако, навестить Барнса все же стоило. В голове Глории застучал угрожающий голос Росса, и она поспешила выехать с территории школы.       Адрес Барнса она помнила, и его дом оказался всего где-то в двадцати минутах ходьбы от бара Чарли. Странное совпадение, однако, оно объясняет появление Баки в «Фафнире» и их столкновение. Интересно, он уже разболтал своему другу Роджерсу, что его куратор подрабатывает барменшей в не самом процветающем заведении Бруклина?       Он не трепло, тут же подумала Глория, захлопнув дверцу своего старенького Шевроле. Она заметила небольшую пекарню, о которой и говорил Баки. Из нее правда вполне приятно и аппетитно пахло выпечкой. Пятиэтажное кирпичное здание так и веяло прошлым веком. Интересно, Барнс выбрал это место из-за ностальгии по тридцатым и сороковым? Если ему вообще есть о чем ностальгировать.       Глория поднялась на самый последний этаж, нашла нужную квартиру и с удивлением отметила, что звонка нет. Она неуверенно постучала в темную деревянную дверь с выцветшим номером двадцать семь. Но никто не отозвался. Глория прислушалась к тишине по ту сторону двери, а потом постучала еще раз, уже более настойчиво.       – Джим? Джим, это я, Глория, – позвала она подопечного, но тот не отозвался.       Его может не быть дома, подумала Глория, оглядываясь по сторонам. В принципе, она просто хотела посмотреть жилье Барнса, чтобы потом предоставить личный отчет Россу. Для этого и не нужно присутствие самого Баки, верно? По кодексу, который, скорее всего, быстренько переписали для Барнса, у Глории должна была быть копия ключей от места жительства ее подопечного. Ключ она, собственно, и получила чуть ли не неделю назад.       Она тяжело вздохнула, снова постучала на всякий случай, но и на этот раз не получив никакой реакции, достала связку ключей, на которой побрякивало два брелка. На одном красными буквами было выведено Мама №1, подарок Уилла, когда тому было семь, и второй в форме Эйфелевой башни, подарок Брока, который она до сих пор не решилась снять и выбросить в мусорное ведро. Она уже даже и забыла, что это его подарок. Или же убеждала себя в том, что забыла.       Квартирка Барнса была маленькой, видимо, однокомнатной. Ее подопечный явно не любил простор. Не было и двенадцати дня, а в помещении стоял какой-то слабый сумрак. Через несколько мгновений Глория увидела, что окна в гостиной, которая была соединена с кухней, были плотно заклеены газетами. Однако, одно из окон, выходившее к ветхой пожарной лестнице, ведущей в переулок, было открыто.       Глория нахмурилась, осторожно проведя пальцами по спинке дивана. Напротив него стоял старенький телевизор, рядом с ним было даже растение в горшочке. На журнальном столике валялся чуть мятый номер National Geographic* за прошлый месяц и полупустая упаковка чипсов с сыром.       Женщина хмыкнула, уже собралась двинуться на кухню, когда внезапно заметила какое-то движение справа. Она среагировала слишком поздно, схватившись за бедро. В голове ее тут же пронеслась отчаянная мысль, что кобуру с оружием она благополучно оставила в машине. И в следующее мгновение затылок ее приложился к стене. Удар был сильный, поэтому из глаз ее тут же хлынули слезы и искры, а увидеть нападавшего она была не в состоянии, перед ней все разом потемнело.       – Черт возьми, – раздался где-то рядом с ней мужской голос, который она не сразу узнала. – Что ты тут делаешь?       Зрение быстро возвращалось обратно. Вот, перед ней размытые очертания квартиры Барнса, все тот же бледно-зеленый диван, а напротив нее еще более размытые очертания какого-то человека. А затем она увидела и самого хозяина этой квартирки, который стоял буквально в метре от нее, опустив руки и глядя на нее, как на призрака.       – Ты охренел? – простонала Глория, осторожно проведя ладонью по стучащему затылку. Ну, повезло, что нет крови. – С ума сошел? Ты что творишь?       – Я думал, кто-то проник сюда.., – прошептал Баки, и на лице его было так ярко отражено осознание, что он только что напал на своего куратора и чуть не размазал его по стенке. – Почему ты не постучала? – резко выпалил он, видимо, начиная злиться на Глорию за то, что вообще оказалась здесь и заставила тем самым его сделать то, что он сделал.       – Я стучала, – также резко ответила Глория, глядя на него с раздражением. – И не раз. Ты что, глухой?       Лицо его из озлобленного стало озадаченным, он опустил голову, а потом произнес, чуть тише и даже слегка виновато:       – Я, видимо, слишком крепко спал, – и, чуть помолчав, добавил. – Прости, я не хотел…       Глория недоверчиво покосилась на Барнса, потом оглядела его с ног до головы. Вид у него был растрепанным, будто он правда только что вылез из постели. Широкие пижамные штаны в серую клеточку, чуть великоваты ему и простецкая белая майка. Глория невольно поглядела на его бионическую руку. Что бы с ней было, если бы Барнс врезал ей вот этой вот рукой?       Через какое-то время она уже сидела на диване, прижимая к затылку пакетик зеленого горошка, который Барнс вытащил из своей морозилки. Горошек приятно холодил голову, однако Глория понимала, что скоро на ее непутевой башке появился здоровая шишка, хотя, спасибо на том, что не было сотрясения. И что ее черепная коробка вообще не раскололась.       Баки стоял поодаль, как можно дальше от Глории. Лицо его было растерянным и взволнованным. Интересно, подумала Глория, он переживает за ее физическое здоровье или за то, что она, скорее всего, настучит на него за это Россу, и Баки быстренько вернут обратно на базу. Перед глазами ее вырос образ генерала, почему-то с огромными усищами, скрывавшими его рот, и которые шевелились каждый раз, когда из-под них вылетали слова Росса:       – Ты несешь ответственность за него, Глория, – гремел он, грозя ей пальцем. – Если он кого-то покалечит, то за это будешь отвечать ты.       Она поморщилась, чувствуя, как пакетик горошка быстро размораживается, а по ее затылку стекают капли воды, неприятно щекоча спину и поясницу. Глория снова окинула взглядом Баки, а потом, вздохнув, сказала:       – Да не буду я стучать на тебя, расслабься, – на удивленный взгляд подопечного, она ответила: – Грубо говоря, это была самозащита, верно?       – Как ты попала сюда? – вместо ответа спросил он. Эта деталь похоже очень беспокоила Барнса.       – У меня есть ключи, такие уж правила. Я вообще хотела просто осмотреть твое жилье и думала, что тебя нет дома.       Баки скрестил руки на груди, и Глория снова, против воли, быстро поглядела на чудной протез мужчины, представляющий из себя какую-то основу, каркас, покрытую движущимися пластинами из вибраниума. В этой ручище столько силы, что он запросто может сжать ее голову и раздавить ее как тыкву. Глория слишком поздно заметила, что Барнс перехватил ее взгляд, поэтому, чтобы убить эту жутко неловкую паузу, возникшую между ними, сказала:       – А вообще, не пропадай на такой срок. Мне нужно знать, где ты и что делаешь. Вдруг ты сбежал из страны? А отвечать мне. Ты что-то натворишь, а спрашивать будут, в первую очередь, с меня.       – А есть мысли, что я могу что-то натворить? – недобро произнес Барнс.       – Я просто говорю, как есть. У тебя мобильник уже появился?       Он кивнул. Глория снова вздохнула, протягивая ему окончательно растаявший горошек. Голова болела и будет болеть не один день, это плохо. Ее ждут целые выходные у Чарли, как бы все рецепты из головы не выбились.       – Давай, я свой номер оставлю, чтобы не мозолить тебе глаза, – Барнс снова недоверчиво покосился на нее, поэтому Глория раздраженно фыркнула. – Не надо мне писать полные отчеты, боже. Просто, если куда-то собрался, сбрось смс. Чтобы я знала, где ты. Так надо, прости уж. Потерпи меня три месяца, а потом я исчезну из твоей жизни, обещаю.       Барнс еще какое-то время сверлил ее взглядом, а потом пошел куда-то, видимо, в другую комнату, служившую спальней. Через минуту он появился перед ней и протянул ручку и листочек бумаги, будто вырванный из какого-то блокнота. Глория написала свой номер, оставила листок и ручку на журнальном столике, рядом с пачкой чипсов. А затем медленно поднялась с дивана. Голова тут же начала кружиться, Глорию повело в сторону, но тут она почувствовала, что Баки подхватил ее под локоть, тем самым не давая падать дальше.       – Спасибо, – тихо выдала Глория, поглядев на Барнса. Он все еще был обеспокоенным, но почти сразу же отпустил ее и отошел на приличное расстояние. – Кстати, мой тебе совет, сними ты эти газеты с окон. Это подозрительно и как-то…       Тут в квартире раздалось слабое мяуканье. В открытое окно просунулась усатая мордочка серой кошки, которая начала немного принюхиваться и оглядывать Глорию желтыми глазищами. Она снова тихо мяукнула, будто спрашивая Глорию, что она тут делает. А потом перевела взгляд своих удивительно желтых кошачьих глаз на Баки и радостно вильнула тонким хвостом, который тут же встал трубой.       Барнс двинулся к холодильнику, достал оттуда пакет молока, взял с тумбочки небольшую мисочку, налил почти до краев молока и поставил миску на подоконник перед кошкой. Живность посмотрела на Барнса, казалось, даже кивнула ему, а потом принялась лакать молоко.       Глория молча наблюдала за всем этим, а когда Баки развернулся к ней, то только виновато пожал плечами, чуть смущенно улыбнувшись.       – Она как-то сама приходит, когда ей вздумается, – ответил он, заглушая тем самым смакующие звуки, издаваемые кошкой.       Глория только кивнула и уже направилась было к выходу, как тут ее остановил голос Барнса.       – Чтобы не писать смс, я нашел работу.       – Вот как? – искренне изумилась женщина, разворачиваясь к нему. – И где же?       – Недалеко тут, на стройке. Уже третий день.       – Ого, это… это здорово, правда, это очень здорово, Джим. Молодец.       Видимо, ее слова немного успокоили Баки, и он облегченно вздохнул, потрепав себя по волосам. Глория все глядела на него, прикусив губу, а потом сказала, как бы невзначай.       – Если тебе вдруг что-то понадобиться, то ты… ты пиши или звони. Я буду… рада помочь, окей?       Баки кивнул, а кошка оторвалась от своего молока и еще раз поглядела на Глорию. Барнс проводил своего куратора до выхода, еще раз извинился за случившееся, а когда дверь за Глорией закрылась, она почувствовала какую-то еле уловимую обиду и даже разочарование. А он неплохо справляется и без ее помощи.

***

      Голос Уилла раздавался с кухни, но Глория совершенно не слышала, о чем он там кричит. Она уже второй раз чихнула из-за пыли, которой было прилично на чердаке. Глория все искала нужную коробку, в которую много лет назад спрятала бейсбольную биту и перчатку, принадлежащую ее старшему брату Рику.       Она потянулась за самой ближайшей коробкой, открыла ее, но и там не было проклятой биты или перчатки. Вместо этого в коробке лежали какие-то футболки, на одной из которых было белыми буквами выведено У.Д.А.Р. Глория поморщилась и хотела было уже запихнуть чертову футболку обратно, как тут ее внимание привлекло кое-что. Глория неуверенно комкала в руках ткань футболки, все не решаясь взять это в руки. Но, наконец, она осторожно взяла фото, которое торчало из тканей, сложенное пополам. Сердце ее, почему-то, забилось быстрее.       Глория смотрела на это фото и никак не могла поверить, что совершенно забыла про него. Кажется, это было в местном баре Альбукерке, после того, как они обезвредили террористов, взявших в заложники одну из местных школ. На фото разгоряченный Брок в черной футболке, под глазом уже набух приличный синяк, но на лице играет широкая, даже счастливая улыбка. А рядом с ним Глория, с разбитой губой. По ним видно, что они уже прилично пьяны. Интересно, они уже начали спать? В руке Глория сжимает бутылку какого-то местного пива, на предплечье красуется шрам. Значит, уже спали.       Этот шрам Глория получила в Колумбии, тогда она и Рамлоу, разделенные с остальной группой, двое суток провели в джунглях без еды и воды, со смехотворно скудным запасом патронов и рыскающих в поисках их голов повстанцами. Брока тогда прилично задело в плечо, кровь все никак не хотела останавливаться, а последний лоскут лишней одежды они потратили на то, что забинтовали Глории распоренное предплечье. Ко всему прочему, Глория получила свою первую контузию и даже временно оглохла на левое ухо. Она была в Ударе уже второй год, но только в тот момент ее впервые в жизни накрыла паника. Глория была уверена, что они не выживут. В какой-то момент она даже подумала, что ее командир отбросит коньки первым, ведь он столько крови потерял.       – Не смей сдаваться, Джармуш, – обозлено прорычал Брок, заметив слезы на ее щеках. – Черт тебя дери, не смей мне тут рыдать.       – Не хочу сдохнуть вот так, – призналась, наплевав даже на чувство собственного достоинства, Глория. – Не хочу сдохнуть в этих богом забытых джунглях. Чтобы мои мама и папа получили извещение о моей смерти, а тела бы так и не дождались, потому что эти уроды точно скормят нас своим псам…       Услышав это, Рамлоу резко притянул ее за ворот формы, чуть морщась от боли в плече, и подался так близко, что его дыхание больно обожгло разодранную на ее щеке кожу.       – Ты здесь не сдохнешь, поняла меня? – он шипел с яростью, однако, в глазах его она впервые увидела что-то, чего раньше никогда не замечала. Страх. Страх и отчаяние. Две вещи, которые командир Рамлоу, казалось, был просто неспособен испытывать.       Но они выкарабкались. Рамлоу провалялся в медицинском центре две недели. Глорию выписали через пять дней и дали небольшой отпуск. Однажды, когда Глория была по каким-то делам на базе Щита, то краем уха услышала, что Брока выписали и он отлеживается теперь у себя дома.       Тогда она не знала, зачем нашла его адрес и поехала к нему. Наверно, хотела поблагодарить, что не дал ей сдаться и вообще, чисто из вежливости и благодарности, узнать, как ее командир поживает. Глупый предлог? Вполне может быть. И Глория пожалела об этом уже тогда, когда надавила на кнопку звонка. Сделав это, ее тут же прошиб холодный пот, и она метнулась к лестничной клетке.       – Джармуш? – голос командира был искренне удивленным.       Она замерла на месте и медленно повернулась к нему лицом. Он был действительно удивлен видеть ее на пороге своей же квартиры. А потом он двинулся к ней, продолжая также удивленно, даже недоверчиво, глядеть на нее.       – Хотела узнать как вы, командир, – призналась Глория. Что-то было в его лице и взгляде новое, непонятное для нее. Это настораживало и, в то же время, завораживало. – Как вы?       – Лучше, Джармуш, – на губах его просияла какая-то странная улыбка. Брок Рамлоу никогда так не улыбался, по крайней мере не при Глории, – уже намного лучше.       Тогда-то все это и случилось в самый первый раз. У них обоих просто снесло крышу, из-за стресса и мысли о возможной смерти в джунглях, другого объяснения этому Глория найти не могла. Она выскользнула из его постели и сбежала, пока Брок был в душе. А на службе она старательно избегала смотреть своему командиру в глаза и оставаться с ним наедине, при этом удачно делая вид, что все идет как и прежде и ничего вообще не случилось.       Пока через два месяца Рамлоу не зажал ее в оружейном отсеке. Глория потеряла бдительность, надеялась, что он все забыл или просто забил на нее, но Брок ничего не забывал. Никогда.       – Ты что это делаешь, Джармуш, а? – прохрипел он, с легкостью предотвращая ее попытки вырваться. – Бегаешь от меня, как школьница. Так дело не пойдет.       – Я не понимаю, о чем вы, командир, – сыграла дурочку Глория.       – Ой, брось. Это было… хорошо, очень хорошо, Глория, – тогда он впервые назвал ее по имени, и из-за этого по телу ее побежали мелкие мурашки, что, естественно, не ускользнуло от Рамлоу. – И мне нужно еще, Глория.       – Командир… Брок, – взмолила она, чуть ли не хныча. – Прошу… это нарушение правил. Нам нельзя этого делать, это плохо кончится.       Ей было стыдно, до ужаса стыдно не столько от того, что это вообще случилось, а от того, что Рамлоу был прав. Это было очень хорошо, невероятно хорошо. И она хотела своего же командира, и именно эта мысль и это желание душили, затягиваясь на ее шее петлей.       Но это повторилось еще раз, прямо в оружейном отсеке. Тогда у Щита не было привычки пихать камеры наблюдения в каждый угол. А потом это повторилось еще раз, а потом еще раз, а потом еще, еще и еще. И, в конце концов, она даже привыкла к этому. Рамлоу был восхитительным любовником. Опытным, горячим, жадным. Для них обоих в скором времени это стало своеобразной разрядкой, особенно, после операций. Когда же это все вышло из-под контроля? Когда простой секс превратился в нечто такое, что, в итоге, и погубило их обоих?       Раздался оглушающе громкий писк, вырвавший Глорию из водоворота своего постыдного прошлого. Она вздрогнула, выронив фото из рук, и с удивлением оглядела чердак. Это был ее мобильный. Вытирая лоб тыльной стороной ладони, Глория принялась читать сообщение.

«На выходных со Стивом будем на Кони-Айленд. Он хочет показать мне, как изменился Бруклин. Это все. Баки Барнс».

      Глория вздохнула, гадая, стоит ли присылать ответку. Но подумала, что это некрасиво вот так просто промолчать.

«Вот и отлично. Удачно провести время. И можешь не подписывать каждое свое сообщение, я давным-давно сохранила этот номер :)»

      Она подумала, что смайлик был немного лишним, но решила, что Барнс даже не поймет что это такое и вообще не обратит на это внимания. Однако, через минуту пришел ответ:

« :) »

      Глория тихо рассмеялась, убирая в карман потертых джинсов мобильный. Интересно, Росс оценит, если она в отчете напишет: Научился понимать и применять в текстовых сообщениях смайлики.       Взгляд ее снова замер на фотографии с Броком, и улыбка медленно сползла с ее лица. Она крутила в пальцах фотокарточку, глядела на свое, более молодое и такое счастливое лицо, на лицо Рамлоу, человека, который разрушил ее жизнь и чуть не отнял самое ценное, что у нее было.       – Что же ты делаешь, тупица? – обратилась к самой себе Глория и тут же разорвала фотографию пополам. А потом еще и еще. Она так и рвала ее, пока кусочки не стали настолько мелкими, что разглядеть на них что-то было невозможно.       На глаза ее наворачивались слезы, хотя она строго-настрого запретила себе плакать из-за него. Никогда. Ни за что. Не дождется.       – Мам? – раздался на этаже голос Уилла, и Глория, вздрогнув, быстро вытерла глаза и щеки, запихнула футболку и мусор, который еще пять минут назад был фотографией, обратно в коробку и зашвырнула ее как можно дальше.       – Да ищу я, ищу, – крикнула она, крутясь на месте, оглядывая остальные коробки и прикидывая, не завалялось ли где-то среди них еще одно напоминание об ублюдке Рамлоу.

***

      Кони–Айленд был одним из немногих мест, которое более-менее сохранило дух старого Бруклина. Барнс разглядывал все вокруг, что-то вызвало в нем какие-то чувства, но, в основном, все казалось ему таким чужим и далеким. Чужаком казался ему и тот Баки Барнс, который, по словам Роджерса, любил таскать барышень на танцы, дарить им игрушки, которые мастерски выигрывал для них на ярмарках, при этом не брезгуя менять спутниц чуть ли не каждую неделю.       Джеймс не знал этого парня. Казалось, они с ним даже никак не связаны, будто Джим просто очень похож на того Баки, за которого его принял Стив. Но это был он. Он родился в тысяча девятьсот семнадцатом году, участвовал в войне, потерял там руку и обрел свое новое альтер-эго под названием Зимний Солдат.       Очень сложно было принять все это и как-то пытаться жить дальше. Порой Баки не понимал, как он держится. Что именно помогает ему каждый день вставать с постели, передвигать ноги, продолжать дышать?       Если ты сдашься, то они победят. И верно, если он сломается, если прогнется и рассыпется, то получится, что Гидра победила. И не только его, всех. Нет, к черту Гидру. Он будет продолжать бороться, чего бы ему это ни стоило.       Каждую ночь одни кошмары. Он даже не знал, что именно пугало его больше всего. Убитые его же рукой невиновные люди, которые просто перешли дорогу Гидре? Их было так много, но Баки помнил каждого. Это одновременно и мучило его, и служило стержнем. Больше ни одна капля крови не прольется по его вине. Больше никогда он не причинит боль невиновному, да любому, любому человеку. Хватит. Хватит крови и насилия.       Но даже лица мертвых не столько пугали Барнса, как обрывки воспоминаний из лабораторий Гидры. Лицо Арнима Золы, повторяющего, что скоро Баки получит новую жизнь, что грядет новое, великое время. Вместо левой руки кровавый обрубок, из которого торчат куски мяса и белеет кость. И тут же появляется железный протез, странное ощущение, очень странное. Баки до сих пор не может понять эту руку, он все еще привыкает к ней, она опасна, будто живое существо, которое может не слушаться своего хозяина.       Криокамера, затем сон, потом пробуждение, обнуление, адская, просто невыносимая боль, в первый раз ему казалось, что его начали поджаривать на электрическом стуле. А потом… пустота. В голове, в душе, в сердце сплошная ледяная пустота, а единственный инстинкт, движущий им, это беспрекословное выполнение приказов. За этим следовала, чаще всего, череда жестоких убийств, а потом снова камера.       И так раз за разом, год за годом. И каждый раз все будто впервые. Эти люди, которые уже проделывали все это на автомате, казались незнакомыми, он впервые видел их, но его это не волновало. Главным было только одно: выполнить приказ.       – Я готов отвечать.       За этими словами обычно и начинался ад, устраиваемый им же самим. Кто-то обязательно умирал от его рук, после этих его слов, будто они были проклятыми.       – Я готов отвечать.       Баки резко распахнул глаза и сел на кровати. Он в постели, не в камере и не прикованный к стулу. Грудь сдавливал спазм, по шее стекал пот, вся майка была мокрой от его же пота, как и постельное белье.       Было темно, но Баки все равно начал оглядываться. Он в квартире, в его квартире. У него есть своя собственная квартира, и это его собственная жизнь, которой он может распоряжаться как хочет.       – Джеймс Бьюкенен Барнс. Сержант… три, два, пять… семь… Барнс. Меня зовут Баки Барнс…       Он все повторял это, и с каждым разом выходило все лучше. Да, это правда он, это он тот самый сержант Баки Барнс, это он. Он.       Серая кошка, свернувшаяся клубком в ногах Барнса, приподняла голову и настороженно глядела на него. Баки даже не сразу заметил ее.       – Ты как сюда попала, а? – спросил он животное, нервно проведя рукой по мокрым волосам, липнущим ко лбу и шее.       Конечно же, он не ждал от животного ответа. Барнс встал с постели, походил по комнате минуту, потом отправился в душ, пытаясь привести себя в чувства под ледяными струями. Душ всегда помогал. Затем он долго стоял у открытого холодильника и думал, что же выбрать: пиво или сок. Через какое-то время он пил апельсиновый сок прямо из упаковки, прислонившись спиной к холодному алюминию дверцы холодильника. Серая кошка сидела в дверном проеме, накрыв свои лапки хвостом, и глядела на него с неким любопытством.       – Ты чья-то или дворовая? – снова обратился к ней Баки, и животное наклонило голову вбок, продолжая смотреть на него. – Молока хочешь?       Кошка чуть повела ушами, перевела взгляд на открытое кухонное окно, а потом снова на Баки. Казалось, она с ним даже общается, будто понимает, что от нее хочет этот странный человек. По крайней мере, Баки ее понимал.       – Ладно, завтра куплю тебе кошачий корм, если вдруг захочешь вернуться.       Он вернул пакет сока обратно в холодильник, походил кругами по квартирке, все не решаясь вернуться в постель. Трус, думал он, начиная злиться на самого себя же. Баки еще долго ворочался в кровати, боясь снова засыпать. Серая кошка бесшумно запрыгнула к нему на кровать, встала на его грудь передними лапками и снова уставилась на него своими желтыми, похожими на желток, глазами.       – Ну, и что ты встала? – спросил у нее Баки.       Кошка потопталась мягкими лапками, Барнс против воли улыбнулся, это было приятно и чуть щекотно. Затем она залезла на соседнюю подушку, свернулась клубочком так, чтобы бочком упираться в щеку Барнса, накрыла свой носик хвостом и принялась урчать. Баки нисколько не возмутила такая наглость со стороны четырехлапой, наоборот, под кошачье урчание он довольно быстро провалился в сон.       Ему снился пляж на Кони-Айленд. Ярко светило солнце, под ногами был белоснежный песок, с моря дул свежий бриз. Откуда-то издалека до него долетали визги и крики людей, вперемешку с запахом жареного попкорна и газировки. Он огляделся. Рядом с ним стоял совсем худой и невысокий больного вида парень, в костюме, который почти что висел на нем. Парень снял свои ботинки и бережно отложил их в сторону. Потом зарыл свои белые стопы в песок и довольно улыбнулся.       – Твоя очередь, – поглядел на него парень. Волосы его были светлые, он поправил челку, которую ему на лицо бросил легкий ветерок. Глаза его были голубыми, как небо над их головами.       Барнс тоже стянул с себя обувь. Песок был теплым, чуть покалывающим, он как можно сильнее зарылся в него, помогая себе руками, чтобы вместо стоп образовались две песчаные горки.       – Ты идиот, Бак, – прокомментировал маленький парень, широко улыбаясь и принимаясь делать то же самое.       – От идиота слышу, – хмыкнул Баки, стряхивая с рук песок. – Ну что, Стив, может, попробуем на выходных искупаться?       Стив снова поправил свою непослушную челку, которая, если честно, ему не особо-то и мешала, и недоверчиво поглядел на водную гладь, где вздымались небольшие волны. Было видно, что парень безумно хочет искупаться, но что-то внутри него останавливало парня, и поэтому лицо Стива было печальным. Баки видел это, и он отчего-то знал, о чем думает Стив и что он сейчас скажет, поэтому выпалил первым:       – Не бойся, я буду рядом. Я подстрахую тебя, приятель.       Следом он оказался на какой-то ярмарке. Рядом с ним была девушка в нежно-голубом платье. Они стояли возле лавки, хозяин которой предлагал попасть мячом по цели, а за это он отдаст любую игрушку, которую только пожелает очаровательная дама.       – Ну, какую игрушку хочешь, Бетс? – спросил Баки, поворачиваясь к своей спутнице.       Вот только это была никакая не Бетси. Он и не знал, как на самом деле должна выглядеть эта самая Бетси, вот только девушка эта была точно не Бетси. Однако, он называл ее этим именем, а она на него отзывалась.       – Хочу медведя, – указала пальчиком на игрушку Небетси.       – Будет тебе медведь, – лукаво улыбнулся Баки и взял в руки небольшой мячик.       Через минуту они медленно шагали по ярмарке, а Небетси держала в руках большого коричневого медведя. Она улыбалась, а Баки все глядел на нее и не мог понять, почему же он зовет ее Бетси? И тут он вспомнил. Волосы Бетси были золотистыми, а у этой они каштановые, чуть отдают в медную рыжину, если на них попадает прямой свет. У Бетси зеленые глаза, а у нее они карие. И пахнет она по-другому. От Бетси пахло колой и немного бензином, так как отец ее работал на бензоколонке, а от этой девушки пахло виски и чем-то древесным, с долькой мускуса, будто она провела полжизни в каких-то тропических джунглях.       – Ты не Бетси, – наконец сказал Баки, останавливаясь. Девушка тоже остановилась. Но ее нисколько не удивило его заявление, наоборот, казалось, что она обрадовалась его внезапному озарению.       – Да, Бетси давным-давно стала старухой, ей не до ярмарок теперь, – кивнула она, сильнее прижимая к груди выигранного медведя.       – Я выиграл этого медведя для Бетси, а не для тебя, – беззлобно и спокойно отметил Баки. Она поколебалась секунду, но все же вернула ему игрушку. – Прости, но этот медведь для Бетси.       И тут Баки наконец-то вспомнил, как ее зовут. Имя, такое простое имя. Как же он мог его забыть? Но только он так и не успел произнесли его, сон сменился другим, а имя ее так и не было произнесено, да и сам образ быстро мутнел, становился прозрачным, пока совсем не рассыпался и не исчез. А на утро Баки даже не вспомнил об этом сне.