Second chance

В этом мире очень трудно быть хорошим. Ник Кейв. Смерть Банни Манро.

      Баки решил лично рассказать о случившемся Глории, чтобы она не думала, что он какой-то трус. Пусть лучше куратор узнает все из его уст, чем из новостей, интернета или от начальства, если те вдруг прознают об инциденте в магазине.       Барнс знал, где жила Глория. Однажды он проследил за ней из бара «Фафнир», когда та закончила одну из своих ночных смен. Просто, для подстраховки, так успокаивал себя Баки, хотя истиной причиной было банальное недоверие к куратору. Она и так темнила, была закрытой и собранной, и хоть Барнс порой сам вел себя так, нахождение рядом с ним подобного человека только нервировало.       Флэтбуш Димас–парк. Район, в котором расположены Королевский театр и Бруклинский колледж. По правую сторону от Барнса вряд шли миловидные двухэтажные домики, с коротко стриженными лужайками, аккуратными клумбами под окнами и чистыми дорожками, выложенными мощенным камнем или плиткой. А по левую возвышались девятиэтажные кирпичные дома, построенные еще в прошлом веке, которые тут же обдали Баки теплым дыханием прошлого.       Дом Глории выделялся тем, что был ярко-синего цвета, в то время как соседские дома ограничивались пастельными или же светлыми тонами. Крышу крыльца чуть укрывали ветви небольшого клена. Сама крыша светилась желтым, от опавших с этого дерева листьев, цветом.       Вечерело. Сосед Глории старательно мел опавшую пеструю листву на своем участке, всего раз взглянув на Баки хмурым, но безразличным взглядом. Окна в доме Глории были темными. Барнс чувствовал, что никого нет, но уходить почему-то не хотел. Он осторожно оглянулся по сторонам, прошел по каменной дорожке, поднялся по ступенькам, одна из которых опасно затрещала под его тяжестью.       – На эту ступеньку лучше не наступать, – вдруг раздался знакомый голос.       Баки резко развернулся и увидел на дорожке сына Глории, Уилла. Он держал в руках бейсбольную биту и перчатку. На голове его была синяя кепка с символикой команды Лос-Анджелес Доджерс*.       – Она сломана, – продолжил мальчик, указывая пальцем на скрипучую ступеньку, – мама все не вызовет мастера, чтобы он починил. Вы к ней?       Баки кивнул, спускаясь на лужайку, в последнее мгновение успев переступить через ту самую злосчастную вторую снизу ступеньку.       – А она у Чарли. Один из барменов заболел, маме всю неделю приходится заменять его. Но скоро вернется.       Уилл был похож на Глорию. Глазами, бровями, какой-то манерой в общении. Хотя, он был раскованнее и свободнее матери, в плане поведения и движений. Но он был всего лишь ребенком. Кто знает, может, Глория в его возрасте была такой же? Вильям внимательно, с легким прищуром смотрел на Барнса, будто изучал его.       – Вы же Баки Барнс? – внезапно выдал он, заставив Джеймса замереть на месте и в ужасе уставиться на ребенка. – Я про вас даже в музее читал. Вы же вместе с Капитаном Америка работали. У меня все фигурки есть, даже Ревущие Командос в полном составе. Мне мама на прошлый день рождения подарила…       Уилл заметил, что Баки побледнел. После того случая в кофейне перед Бруклинским музеем, мама провела с сыном серьезную беседу.       – Ты должен кое-что понять, милый, – произнесла Глория, и в голосе ее было столько серьезности и даже суровости, что ребенок неосознанно вжался в сидение, – никто не должен знать о том, что Барнс вернулся, ты понял?       Уилл кивнул, хотя его так и подмывало написать своему другу Крису, который был большим фанатом Капитана Америка. Глория, конечно же, поняла, что простых слов недостаточно. Они почти подъехали к дому, но женщина свернула к тротуару, заглушила мотор и развернулась к сыну лицом.       – Вильям, мне важно, чтобы ты услышал меня. Я понимаю, что это настоящее… чудо и сенсация, но ты должен кое-что уяснить. Этот человек пережил много плохого, очень много. Он пытается адаптироваться к жизни, к нормальной жизни, понимаешь? Но ему тяжело. Он по-настоящему страдает, и его состояние просто опасно усугублять.       – У него что-то вроде ПТСР**? – осторожно уточнил Уилл.       Глория прикрыла на несколько секунд глаза, но потом, кивнув, продолжила:       – Что-то вроде того. Самое главное, чтобы его не беспокоили почем зря, ему нужно время. Поэтому очень важно, чтобы о его возвращении никто не знал.       – Я понял, мам.       – Обещай мне, что ни одна живая душа не узнает о Баки Барнсе. Милый, дай мне честное слово, что ты никому не расскажешь.       – Даже Крису?       – Даже Крису. Это будет наш самый большой и важный секрет с тобой, договорились?       Уиллу было сложнее всего молчать о том, что он своими собственными глазами видел самого Баки Барнса. Но он не хотел расстраивать маму, поэтому продолжал хранить этот до жути волнующий детское сердце секрет. И вот сейчас сам Баки стоял на лужайке их дома, смотрел на него и был живее всех живых.       – Вы не бойтесь, я никому вообще не рассказал о вас. Мама мне запретила даже упоминать о том, что вы… ну, вы поняли, – затараторил Уилл, активно мотая головой. – Я просто даже подумать не мог, что моя мама помогает вам…       Баки смотрел на этого парнишку и не мог поверить в то, что слышит. Мальчик считал его каким-то героем, возможно, ставил его в один ряд со Стивом или Тони Старком. Но Джеймс больше не был тем Баки Барнсом, о котором знал этот мальчишка. Перед ребенком стоял Зимний Солдат, опасный убийца, машина без тормозов и капли человечности. А этот парень глядит на него блестящими, восхищенными глазами. Глория поступала правильно, что пыталась огородить сына от Барнса.       – Мама сказала, что вам было очень плохо, – эти слова заставили Барнса вздрогнуть и вернуться из своих мыслей в реальность, – что вам очень нужна помощь.       – Так и сказала? – горько усмехнулся Баки.       Мальчик замялся, постукивая пяткой по каменной кладке дорожки.       – Что за команда? – Барнс указал здоровой рукой на кепку мальчика. – Я не узнаю символ.       – Лос-Анджелес Доджерс, – гордо произнес Уилл.       – Не знаю таких, – поморщился Баки. Сколько же он, черт возьми, успел пропустить, пока работал на Гидру.       – Раньше они назывались Бруклин Доджерс, – пояснил Уилл и, увидев удивление на лице мужчины, улыбнулся и добавил, – их переименовали в пятьдесят восьмом, когда команда переехала в Лос-Анджелес.       – Ах, вот оно что. Я тоже болел за них раньше. Как они играют сейчас?       – Лучше всех.       – Кто бы сомневался. Ты тоже играешь?       – Да так, – мальчик смущенно покрутил в руке биту, – с друзьями просто время проводим. О, а вот и мама.       Из-за угла выехала вишневая Шевроле, и внутри у Барнса все затрещало. Разговаривая с Уиллом, он совсем забыл о цели своего визита. Машина заехала на парковочное место, встала возле двери гаража. В следующую минуту из нее вышла бледная, уставшая Глория. Увидев Барнса, глаза ее мгновенно заблестели гневом.       – Ох, что-то она не в духе, – прокомментировал Уилл, медленно двигаясь прочь от дома. А потом крикнул, обращаясь к матери. – Ма, мы с Крисом и ребятами поиграем на площадке.       – Хорошо, милый. Не задерживайся допоздна, – ответила ему Глория. Голос ее дрогнул, но звучал спокойно и даже нежно. Однако глаза выдавали свою хозяйку. Она была в бешенстве.       – Иди за мной, – тихо сказала она Баки и пошла в дом.       Барнс следовал за ней, пока они не очутились на кухне. Глория пропустила его вперед, а затем, закрыв за собой дверь, прижалась к ней лбом и произнесла:       – Вот скажи мне, Барнс, у тебя есть хоть какие-то тормоза? Или же тебе окончательно крышу в Гидре снесло?       Баки молчал, изучая спину Глории. Он уже понял, что она знает. Но только как?       – Я не мог ничего поделать, – отозвался мужчина, готовый защищаться, прекрасно понимая, что не виноват в том, что элементарно делал то, что мог бы сделать каждый. – Могли пострадать люди… если ты имеешь в виду ограбление…       – А есть еще подобные инциденты? – резко развернувшись к нему лицом, Глория стрельнула в него горящими глазами. Барнс отрицательно покачал головой, и женщина устало вздохнула, опираясь о дверь теперь уже спиной. – О чем ты только думал, Барнс? Тебя могли узнать. И что бы мы делали тогда?       – Но никто же не узнал. И как ты прознала об ограблении?       – Камеры наблюдения над кассой. Увидела в новостях, а твою дурацкую кепку я уже из тысячи смогу узнать. Да и вообще… кто еще мог так вырубить того мужика?       – И что со мной будет?       Глория промолчала, покусывая губы. Она устала, Барнс это видел. Устала от работы, от Щита, который никак не оставит ее в покое. Может, она еле сводит концы с концами? Баки этого не знал. Хотя, бармены вряд ли зарабатывают достаточно, чтобы обеспечить себя и ребенка. Возможно, именно этот факт и был решающим, когда Глория соглашалась на работу Щита. И теперь думала, а не совершила ли она ошибку?       – Сперва я хотела доложить начальству, – начала Глория с хрипотцой в голосе, – но не смогла. Это какое-то крысятничество.       – А что говорит кодекс?       – В жопу кодекс, – выплюнула Глория, – я не стукачка. Хоть ты и придурок, но сдавать тебя я не хочу.       – Почему? – изумился Барнс.       – Спроси что-нибудь полегче, – фыркнула она, глядя на Барнса. – Ты меня подставил, Баки. Теперь мне надо расхлебывать все это. Я понимаю, ты делал это из благих побуждений, и это даже могло быть плюсом в твое дело. Но когда я говорила о «ничего не натвори», я имела в виду именно это.       – Тебе не нужно вмешиваться, – оскалился Барнс, которого тон куратора начинал злить. – Я сам разберусь…       – Закрой рот, – она так неожиданно и резко рявкнула, что Баки от удивления и вправду замолчал, – иначе я тебе врежу, и плевать, что ты супер сильный и прочее дерьмо. Я несу за тебя ответственность, любое твое действие отражается на мне, ложится на мои плечи. А теперь, если Росс узнает о случившемся, если поймет, что это был ты, то мне конец. Слишком много людей до сих пор хотят запихнуть меня в тюрьму за то, чего я не делала. А теперь им предоставиться возможность сделать это.       Голос ее дрожал, на глазах выступили слезы. Она отвернулась от Баки, чтобы он не видел ее истерики. А сам Барнс стоял как столб и таращился на Глорию, не понимая, что происходит с этой женщиной.       – Я не знал, что все на столько серьезно. Почему ты ничего не сказала об этом?       – А зачем? – усмехнулась Глория, все еще стоя к нему спиной. – Какое тебе дело, а? За тебя заступится Роджерс, если что. А я просто левая баба, которая пишет отчеты и…       – Это не так. Мы команда, Глория. Мы должны работать сообща, иначе ничего не получится. Ты сама говорила, что нельзя сдаваться.       – Ты меня морали решил поучить, что ли? Или это ты так извиняешься за то, что нашкодил? А, хотя не отвечай. Даже смотреть на тебя не могу, – она всплеснула руками, стягивая с шеи серый шарф. – Ты зачем приперся? И как вообще узнал, где я живу?       – Взял и узнал, я же был одним из лучших разведчиков, – пожал плечами Баки. – Я хотел, чтобы ты узнала об ограблении от меня первой. Пойми, если бы я мог, то не вмешивался. Но он мог застрелить кого-то, а я устал от крови и насилия.       Глория стянула с себя и пальто, которое сменило ту самую кожаную куртку. Это темно-синее пальто придавало некой женственности Глории, даже нежности. Однако суровость ее лица никак нельзя было сравнить с нежностью. Армия всегда меняет людей, и неважно, какого ты пола или возраста.       – Какой же ты.., – Глория не договорила, закатив глаза. – Ладно, черт с тобой. Просто пообещай мне, что подобного не повторится.       Барнс только слабо развел руками, заставив Глорию раздраженно фыркнуть. Они снова принялись сверлить друг друга взглядом, пытаясь мысленно передать каждому некое подобие сообщения.       – За что ты свалился на мои плечи? – как бы говорила Глория, злобно щурясь и раздувая ноздри.       Барнс же считал, что Глория погорячилась, да и вообще обвинять его не имеет никакого права. Если бы он напал на людей с пистолетом, это одно, но все же было в точности наоборот. Это элементарная самозащита. И он не должен извиняться за это. Ни перед кем.       – Если начнут стучать сверху, попробую что-нибудь придумать, – наконец сказала Глория, складывая руки на груди. – Можешь идти.       – Ты мне не начальство, – не выдержал Баки, выплюнув эти слова женщине в лицо. – Моей вины тут нет. А если так трясешься за свою шкуру, повесь на меня маячок или выполняй свою работу лучше. Типичная щитовская шестерка…       Глаза Глории расширились, но лицо не дрогнуло. Казалось, она даже закаменела, кожа ее потеряла свет, стала серой, неживой, но во всем, скорее всего, было виновато солнце, скрывшееся за крышами домов, оставив улицу в сырой серости наступающего вечера.       – Убирайся, – процедила сквозь зубы Глория. – Сюда больше не приходи, а к моему сыну даже не смей приближаться. Увижу тебя рядом с ним – пристрелю.       Не проронив больше ни слова, Барнс вышел вон из кухни, а затем, хлопнув входной дверью, спустился по лестнице, сопровождая это стонущим резким хрустом древесины.

***

      К всеобщему счастью, под вечер дождь прекратился, но сильный ветер, лихо завывающий на семьдесят шестом этаже смотровой площадки Рокфеллер-центра срывал с голов людей шапки, вздымал края пальто, забирался за шиворот так, что, как ни заматывайся шарфом, это не спасало, прогнал большинство туристов и любителей красивых видов прочь. Поэтому на площадке было не так уж и много народу, смельчаков, не побоявшихся заработать воспаление легких, ради порции удачных снимков заката над Мидтауном.       Держа в руках по картонному стаканчику кофе, который стремительно остывало, они стояли у металлической перегородки и молча наблюдали, как постепенно загораются огни любимого города. Разговаривать в такой трепетный и захватывающе прекрасный момент ни Стиву, ни Баки не хотелось, да из-за ветра вряд ли они услышали бы друг друга.       Роджерс также молча указал пальцем куда-то на город, и Баки понял, что он показывает то самое место, на котором раньше стояли некие Башни близнецы. Барнс слышал о той трагедии, которая случилось в сентябре две тысячи первого. Этот страшный случай, казалось, надолго задел жителей Нью-Йорка, да и всей Америки. Стив повторял рассказ Сэма Уилсона, своего нового напарника и друга, с которым у Баки были, мягко говоря, не самые теплые отношения. Стив говорил о том, как первый самолет врезался в одну из башен, как облако пыли накрыло Манхэттен, как будто в замедленной съемке рушилось, словно карточный домик, одно из зданий, какой стоял оглушительный грохот. Как люди выпрыгивали с верхних этажей, предпочитая смерть от столкновения с землей, чем задохнуться в гари, сгореть заживо или же оказаться придавленными стенами и балками.       Баки слушал рассказ Стива молча, редко кивая, хотя внутри у него мало что изменилось. За свою достаточно долгую жизнь он успел повидать ужасов, частью которых он лично являлся, в глазах своих жертв. В то время как Стива это событие видно сильно беспокоило и тревожило. Глаза его блестели, руки тряслись, он все охал и говорил с придыханием, пока не выдал одну фразу:       – Не понимаю, как такое возможно?       – Возможно, – спокойно ответил Баки, запустив руки в карманы пальто. Он не стал говорить другу о том, что немало слухов ходит об истиной причине разрушения Всемирного торгового центра и гибели стольких людей. Это его уже не касается и возвращаться к подобным темам ему совсем не хотелось.       Барнс, стоя на смотровой площадке, медленно оглядывал крыши домов, понимая, что огни отчего Бруклина нравятся ему все же больше. Он прокричал эту мысль Стиву на ухо, и тот понимающе закивал. Баки разглядел даже Башню Старк, с невероятно ярко горящей буквой «А», сильно выделяющейся на фоне всего вечернего города.       Долго простоять на одном месте у них не вышло, да и Стиву показалось, что одна из китайских туристок слишком уж пристально глядит на него, поэтому мужчины поспешили назад, вдоволь насладившись вечерним Нью-Йорком.       Баки рассказал Стиву об ограблении, и тот, к удивлению бывшего наемника, безоговорочно принял его сторону, активно и одобрительно похлопав Баки по плечу. Роджерс даже раздулся от гордости за своего приятеля, который так ловко обезвредил преступника и защитил мирных граждан.       – Только не надо приписывать мне геройский титул, – всплеснул руками Баки, когда они шли по ярко освещенной пятой Авеню.       – Брось, Бак! Это же чудесно. Ты совершил хороший, достойный поступок. Это будет великолепным плюсом к твоему делу.       Баки горько рассмеялся, на минуту притормозив возле Собора Святого Патрика, и внимательно, завороженно разглядывая неоготическое каменное строение, расположенное между двух стеклянных высоток.       – Хочешь зайти? – поинтересовался Стив, приняв растерянное и грустное лицо друга за желание посетить церковь.       – Издеваешься? – фыркнул Баки и тут же пошел дальше. – Я еще не настолько отчаялся, чтобы идти исповедоваться. Да и если начну это делать, священника удар хватит.       – Тогда в чем дело? – нагнал его Стив и зашагал с ним в ногу, обеспокоено глядя на Барнса.       – Ты говоришь, что я поступил правильно, а вот мой куратор другого мнения об этом, – раздраженно выпалил Баки, переходя улицу на только что загоревшийся зеленый, ловко огибая толпу, хлынувшую на них с противоположной стороны. – Закатила мне скандал, чуть ли не тюрьму пророчила.       – Да ты что? – искренне изумился Стив. – Почему она так отреагировала? Тут же нет ничего плохого!       – У нее спроси, я понятия не имею. Разговаривает со мной, как с нервнобольным. Зачем ты вообще предложил ее кандидатуру, а?       Стив долго молчал, пока они не свернули на менее людную улицу, медленно приближаясь к территории Центрального Парка.       – Я работал с Глорией, когда она еще была в Ударе под командованием Рамлоу, – наконец заговорил Роджерс. – Просто, как только речь зашла о человеке, которому можно доверять, я первым делом подумал о ней. Я видел, как она работает, и этого мне хватило, чтобы выдвинуть ее кандидатуру.       – Доверять? А как же все те разговоры?       – Ты сам-то веришь, что она может работать на Гидру? Все это мерзкие сплетни. Я их не слушаю и верю только своим глазам и чувствам.       Баки кивнул, хотя ответ Стива его не удовлетворил. Мало ли в Щите преданных и покладистых сотрудников? А, может, в этом-то все и дело? Стив не хотел, чтобы рядом с Баки был типичный агент Щита. Он хотел, чтобы за его другом приглядывал кто-то, у кого есть свое мнение и видение ситуации трезвым, сторонним взглядом. Который не будет плясать под дудку агенства и стучать на своего подопечного только потому, что ему приказали. А кто, как ни Глория Джармуш, которая внутренне ненавидит Щит, сгодится для этой роли?       – Ты знаешь, что у нее есть сын? – спросил Баки.       Стив, который все это время держал в руке недопитый, остывший стаканчик кофе, чуть было не выронил его, уставившись на приятеля изумленными голубыми глазами.       – Да-а, – протянул Барнс, – ему где-то двенадцать, зовут Уилл. Приятный мальчишка. Но как он ее терпит, я не понимаю. Она же такая…       – Какая? – не сдержал улыбку Стив, внимательно поглядывая на друга.       – Невыносимая, – вздохнул Барнс, плотнее кутаясь в шарф. – Эта женщина просто невыносимая.

***

      К концу октября погода стала совсем осенней, ветреной и пасмурной. Океанический ветер нагонял на берег большие, мощные и шумные волны грязно-серого цвета, чуть темнее окраса самого неба.       Баки сидел прямо на песке, держа на коленях блокнот и вписывая туда дату, когда он впервые встретился со Стивом, после чего жизнь его приобрела новые краски, да и вообще колоссально изменилась. Шум разбивающихся о берег волн успокаивал, вводил в некое состояние умиротворения. Народу из-за непогоды на Кони-Айленд почти не было, только на мосту пирса кричала и хохотала компания детей, которая в свой выходной выбрала не самое лучшее место для времяпрепровождения.       Он осторожно закрыл блокнот, убирая его в карман черного пальто. Самое ценное, что было у Баки, – это его записи. Без них он не был бы так спокоен за свое будущее. Если вдруг что-то случится с ним или с его разумом или памятью, он сможет прочесть эти записи и вспомнить. Эта мысль грела его по ночам, когда он вскакивал от очередного кошмара, нечаянно скидывая кошку с постели, которая, правда, терпела подобные моменты, выжидая, когда же этот человек угомонится и не ляжет спать снова. А потом забиралась на Барнса, ложилась ему на грудь или под бок и принималась активно урчать, согревая его своим кошачьим теплом, как бы показывая, что он не один.       Дети начали верещать, когда особенно высокая волна чуть ли не окатила их с головы до ног. Баки начал присматриваться к ним, про себя отмечая, что это развлечение для детей не совсем безопасное. Их было четверо. Двое мальчишек и две девочки. Одна из них была в красной шапке, другая со светлыми, пшеничными волосами. К своему удивлению, в одном из мальчишек Баки узнал Уилла Джармуша, который что-то говорил светловолосой девочке на ухо, а та только толкала его.       Барнс усмехнулся про себя, а потом подумал, узнай Глория, что ее сын гуляет здесь в такую погоду, наорала бы на него. Мужчина отчего-то не мог представить, чтобы Глория говорила со своим ребенком спокойно, не по-военному. Хотя, было видно, что у сына и матери хорошие отношения, даже тогда, возле дома Джармуш, Глория обратилась к сыну спокойно и ласково, хотя всю ее трясло от злобы на Баки.       Тут Уилл начал перелезать через перила, а светловолосая девочка замахала руками, пытаясь отговорить его от этой затеи. Но он, видимо, хотел произвести на нее и других своих друзей впечатление или же он делал это на спор. Барнс даже не понял, как приподнялся с земли, неотрывно глядя на мальчика, который теперь полностью перебрался на другую сторону ограждения. Остальные дети достали телефоны и начали его снимать, только светловолосая девочка закрыла глаза ладошками.       – Что ты творишь, парень? – прошептал Баки, теперь уже выпрямляясь полностью.       В сторону берега шла большая волна, с каждой секундой нарастая все больше и больше. Сердце Баки застучало как безумно несущийся поезд, а дети даже не видели надвигающуюся страшную волну, которая, скорее всего, обрушится на мост.       Уилл уже начал забираться обратно, когда как эта самая пенящаяся безумная волна накрыла мальчика и утащила ребенка с собой. Раздались детские крики, заглушаемые стоном волн. Ребята тут же ринулись к ограде и перегнулись через нее, всматриваясь в мутную воду, выкрикивая имя своего друга. Но Уилл не всплывал.       Барнс даже не думал в тот момент. Как только волна ударилась о мост, Баки сорвал с себя пальто, скинул ботинки и бросился к воде. Он знал, что мальчик не удержится под таким напором, что он обязательно сорвется вниз, а из-за сильного течения и не унимающихся волн всплыть ему будет практически невозможно. Вода была ледяная, и Баки понимал, что времени у него в обрез.       Дети не сразу увидели, как в сторону моста плывет человек, ныряя под волны, не давая им тем самым оттаскивать его назад к берегу. А затем мужчина скрылся под водой. Ребята стояли, тряслись от холода и страха, но ни Уилл, ни этот человек все никак не всплывали. Тихие всхлипы уже отчаявшихся детей пропадали в реве волн, нагоняемых на Кони-Айленд со стороны океана, а незнакомый мужчина все никак не всплывал.       Любые требования и просьбы медицинского персонала он отклонял, приняв у них только чашку горячего чая, полотенца и плед. От медицинской помощи он упорно отказывался, только спрашивал, как там мальчик.       – Воды нахлебался, небольшое переохлаждение, но его жизни ничего не угрожает, – понимающе ответила ему одна из медсестер, выходя из палаты, в которой находился Уилл.       Он сидел в конце коридора так, чтобы видеть вход в палату мальчика. Его потряхивало от холода, руки дрожали, одежда была сырой и неприятно липла к телу, но все это было неважно. Баки думал лишь о том, чтобы с мальчишкой все было в порядке.       Баки допил содержимое чашки и отставил ее на соседний стул. Тут же появилась та самая медсестра и забрала чашку, а через минуту вручила ему в руки ее обратно, со свежим, горячим чаем.       – Вас точно не надо осмотреть? – снова поинтересовалась она. – У вас может быть переохлаждение.       – Со мной все хорошо, – Баки постарался говорить вежливо, а на лице выразить всю благодарность за заботу о нем. – Я знаю, что такое переохлаждение, и у меня его точно нет.       Медсестра пожала плечами, хотя было видно, что этот ответ ее не успокоил. А Барнс просто не хотел светить в больнице своим механическим протезом.       Тут мимо Баки пронеслось темно-синее пятно и почти сразу же скрылось в палате Уилла. Это была Глория. Баки отставил чашку в сторону, стянул с себя плед и стал внимательно следить за приоткрытой дверью, в которою следом за женщиной вошел и сам доктор.       Спустя десять минут Глория и доктор вышли из палаты, и врач, прикрыв за собой дверь, начал что-то говорить Глории, а потом указал рукой на Баки. Женщина перевела на него взгляд, а Барнс резко встал со стула, да так и остался стоять на месте.       Доктор снова вернулся в палату к Уиллу, а Глория быстро зашагала в сторону Баки. Сам бывший наемник готов был принять очередную волну гнева и угроз со стороны Джармуш. Глория в считанные секунды оказалась рядом с Барнсом. Она была бледна, красные глаза блестели от слез, а по щекам размазалась тушь. Баки закрыл свои глаза и вздохнул, позволяя женщине выплеснуть на него все свои эмоции. Но вместо этого Глория загребла его в объятия.       Баки от удивления распахнул глаза, чувствуя, как тело Глории все трясется, как ее холодная, влажная щека касается его шеи. Она совсем тихо всхлипывала, шепча сиплым, сорванным голосом:       – Спасибо тебе. Спасибо, что спас его.       Он не знал, что ответить. Глория теперь казалась ему такой миниатюрной, такой беззащитной и ранимой. Его куратора поглотили эмоции, страх за собственного ребенка, с которым случилась такая беда, и искренняя благодарность за то, что Баки спас ее сына от возможной гибели. Нет, перед Баки был совсем не его куратор, и даже не та Глория, которая работала в баре или же вышагивала по лабораториям Щита. Перед ним стоял кто-то новый, совершенно незнакомый ему.       А Глория все повторяла слова благодарности, боясь, что если замолчит хоть на секунду, то снова начнет рыдать или просто истерить. Она отстранилась от Барнса, когда из палаты выглянул доктор и позвал ее. Даже не взглянув на Баки, она быстро, неуклюже поцеловала его в щеку, даже в тот момент не понимая этого, и бросилась обратно к своему ребенку.       Баки продолжал стоять на месте, провожая женщину взглядом, пока та не скрылась за дверью больничной палаты. Глория слегка промахнулась, поэтому губы ее коснулись уголка его губ, оставив после себя влажный, горящий след и заставив сердце Солдата стучать в висках, заглушая очередную просьбу медсестры пройти этот чертов медицинский осмотр.