Влияние

      Из коридора позвали копа, нашедшего Харли на крыше после катастрофы и буквально притащившего в участок, и тот вышел. Через минуту хлопнула дверь. Легавый привел Бэт-боя.       — Харли... — малыш-коп сжал руку в кулак так, будто он заранее пожалел о сказанном, — позвонили из больницы. Десять минут как... Его нет.       Харли дёрнулась. Моргнула. Задвинула ногу глубже под стул, громко шаркнув подошвой. Чего?       — Харли... мы рядом. Сейчас придёт врач.       Харли захотелось тряхнуть застывшего в дверях Бэт-боя, превратить копа в пулевое решето, закричать, что проблема фейковая, что это было светошоу воспаленной психики, что её миелиновые оболочки мозга слишком истончились и поэтому все увидели большую и продуманную световую галлюцинацию взрыва вертолёта. Лишь поэтому. Пирожок вернётся уже вечером, ввалится в логово весь в крови (чужой, конечно), потребует яичницу, сигарету и помять её жопу. Пи-ро-жок-не-у-мер.       Харли много чего, если честно, хотелось. Но она просто зажмурилась.       Сидели долго. Ждали сраного врача.

***

      — Она что, никогда не плачет? — коп позвал Бэт-боя (на которого Харли буквально налетела, когда убегала от психиатра, вызванного в участок для оказания ей психологической помощи) слишком громким шёпотом, чтобы Тыква этого не услышала, а Бэт-бой вместо ответа взглянул ей прямо в глаза. Чёрт его знает, зачем он, до событий вечера всего лишь оформлявший свидетельство в офисе, решил остаться с ней и копом. Зачем держал её волосы в туалете, когда Харли от нервов полоскало, зачем вёл себя доброжелательно, как будто не Харли месяц назад прострелила ему лопатку, как будто он сам недавно не сорвал план по обкрадыванию банка. Зачем дал ей ксанакс (хотя вот это-то она понимала); зачем просил всех в отделении выключить телевизоры с непрерывными новостями, "и чтобы ни один журналюга не караулил у выезда с просьбой дать комментарий". Зачем уже сорок минут изображал из себя невесть кого. Зачем сейчас на этот глупый вопрос не ответил.       — Так что, не плачет? — мальчик-коп не унимался. Сучёнышу хотелось узнать, насколько больно королеве Готэма остаться без короля. Харли хотела швырнуть карандашом, сказать что-то в стиле: «А ты что, головой никогда-никогда не думаешь?», но в этот момент Мышка, не отводивший взгляд, позволил себе поджать губы и наклонить голову.       Харли будто ледяной водой окатило. Это физиогномика, это язык тела, это что-то из прошлой жизни, когда она училась на психиатра, это эмоции, это знак... сочувствия? Квинзель внутри неё информацию подтверждала.       Харли очень захотелось иметь рядом биту, чтобы сейчас же поцеловать ею лицо Мышки, стереть это отвратительное выражение жалости, подтверждающее, всему миру вопящее о том, что Харли её, этой жалости, достойна, что она достаточно слаба, что ей больно. Ровно в этот момент в эмоциях Мышки появилось ещё кое-что. Понимание. И целый океан усталого разочарования, как будто сочинение, которое ты писал долго-долго, съела собака. Подбородок Харли в ответ дрогнул как будто случайно, она тоже позволила боли немного окрасить радужку. Может быть, Мышка единственный понимал чувства Арлекина. А может быть, тоже Пирожка немного любил. Может, быть здесь, сидеть с ней, дышать пыльным воздухом, чувствовать разваливание айсбергов, стирание смысла жизни, движение внутренних литосферных плит — ему тоже надо. Надо "болеть" с кем-то в унисон. Что ж, неодиночество она могла ему дать. Во рту стало погано и липко.       Бэт-бой казался напряжённым настолько, что было ясно: он ждал слёз.       Но она только ухмыльнулась и ногу на ногу закинула.       Потому что да — никогда не плачет.       Потому что нет — из них двоих больнее одному.       Потому что: Джокера он может и знал, а Харли сильнее, чем ему кажется.       Харли отвела взгляд первой.

***

      Харли очень чуткая, сказал врач Бэтмену, подписывая документы о полной вменяемости Квинн и о том, что она может покинуть полицейский участок. "Она может понять, — сказал белый халат, — что чувствует каждый из нас, может распилить, препарировать каждое чувство, каждую мысль, написать все химические реакции мозга в столбик, объяснить их влияние на формирование эмоций, она может поставить диагноз каждому в этой богодельне, пообщавшись с ним пять минут. И это будет правильный диагноз, мой друг. Проще, чем волосами махнуть". Всё это Бет знал и без докторов, но он и сам имел опыт общения с пассией Джокера. Мёртвого Джокера — Бетмен махнул головой.       Он знал, что Харли не делает скидки на эмоции, что выворачивает чувства под головокружительными углами, что восторги доктора лишь оттого, что тот, бедолага, не увидел в девушке цельной личности, психотика; а ещё Харли — никогда не молчит, даже когда это необходимо. А сегодня провела в тишине три часа. Вот это Бэт знал точно.

***

      Они встретились вечером у выхода.       — Ты как?       Бэтмен, даже ему самому это показалось, просто издевался, спекулировал на горе, а может, просто не мог понять, как это — чувствовать то же самое.       «Она что, никогда не плачет?» Пирожок разбился на вертолете четыре часа назад.       — Ты уж прости, друг, — Харли расхохоталась, и этот смех раскалил горло, заставил раскашляться, потому что на том месте у входа, где раньше после облав всегда сидел Джокер, теперь обретается пустота, потому что на столе регистратора — вазочка, в которой четыре чахлых цветка, потому что у всех вокруг такие до невероятного скорбные лица, и это действительно смешно, потому что ну что за ерунда тут происходит?! — Это не твоё дело, что Пудинга больше нет.       "Никогда не плачет?" Она выходила на улицу без "единого сраного журналиста".       Ей действительно сильно хотелось плакать.       Но она улыбалась.