Конь ходит буквой "Ч"

Уже в одиночестве тюремной камеры, заново переживая сцену встречи с кузиной, Роан осознал, что стоя напротив королевы, лицом к лицу, – должен был сделать то, что сделала она – крикнуть: «Кто впустил сюда самозванку? Арестовать её!» Тогда исход встречи не был бы столь предсказуем. Возможно, началась бы резня с людьми Ланса, но стражники поддержали бы его, Роана… А он проворонил момент, не сообразил, не решился и – упустил свой шанс. Двенадцать лет – и два месяца у власти – вот разница. Двенадцать лет сыграли свою роль: Ильчиэлла выбрала единственно верную тактику, а он – Роан – не сумел догадаться, что погибнет, если не сделает того же, не опередит. Разумеется, окажись на его месте герцог – тот опередил бы… Вот, собственно, и всё. Вчера – король, сегодня – заключённый, завтра – смертник. Такова участь власть имущих, точнее, власть обретших и утративших. Но, как ни странно, в тюрьме он чувствовал себя немногим хуже, чем в королевском кабинете. Там – изводила тоска, сомнения и страх – что же я делаю?! Здесь тяготила неизбежность конца и разлука с Энель, но тоска прошла… Вожделенное чувство триумфа, упоения властью, победой над врагами, которого он ждал всё время своего правления – оно ведь так и не пришло… Лишь в объятиях Энель ему было хорошо, но плата за эти объятия: смерть жены, страдания сестры и её мужа, гибель Аэленда и терзания Силлона, порабощение герцогом двух свободных стран и вот, наконец, – жизнь самого Роана – не слишком ли высока она, эта плата? Об этом он думал, когда за ним пришли стражники, чтобы отвести его на допрос. Мысли о неизбежной встрече с консортом повергали его в смятение, но когда появились стражники, он вдруг успокоился: он успел решить, что должен сказать и сделать, и знал, что способен на это. В комнате для допросов было только два человека: писец в углу и консорт за большим столом. Роан ещё не видел Умари с тех пор, как тот исчез. Он не узнал супруга Ильчиэллы: борода, осунувшееся, словно постаревшее лицо; консорт как будто стал приземистее, шире в плечах. Взгляд Роана упал на его руки, которые, как всегда, украшало кольцо консорта: руки были покрасневшие, огрубевшие, натруженные. Консорт смотрел сквозь Роана, равнодушно ожидая, когда того усадят, прикуют наручниками к кольцу в стене, когда выйдут те, кто его привёл. Но и после того, как дверь за ними закрылась, консорт продолжал молчать и глядеть в сторону. Наконец, так и не взглянув на заключенного, он устало произнёс: – Мне совершенно безразлично, будете вы что-нибудь говорить или нет. Ваша участь предрешена, ваша связь с герцогом Ч* и участие в заговоре против Её Величества доказано. Хотите – говорите, нет – молчите. – Хочу говорить, – быстро сказал Роан. Лицо консорта не изменилось. – Говорите, – сказал он равнодушно. – Ваше Высочество, – робко произнёс Роан, не смея обратиться к консорту по имени, – мне не было известно… я не знал, куда… куда вас отправили. Уже после ареста Умари, от Блэйка, Роан узнал, что консорт по его милости полтора месяца провёл на галерах, с веслом в руках и надсмотрщиком за спиной. Герцог Ч* лишь сообщил своему ставленнику, что Умари пока жив, но Роан никогда больше его не увидит… – Почему вы думаете, что мне интересно, знали вы о том, где я нахожусь, или нет? – ровным голосом спросил консорт. – Я… я должен был сказать это; и ещё: это я просил герцога, чтобы сестру и наследника оставили в живых… – Герцог сохранил жизнь Её Величеству и наследнику не по вашей просьбе, – также равнодушно отозвался консорт. – Ему нужна была гарантия вашего послушания. Если бы вы отказались помогать ему, герцогу было, чем вас припугнуть. – Ещё, – продолжил Роан, – я хотел сказать… я не прошу помилования или пощады, я знаю, что заслуживаю ожидающую меня участь… но, поверьте, Ваше Высочество, – он говорил, не стесняясь присутствия секретаря, – мне стыдно. Я виню себя за произошедшее… я раскаиваюсь. – Ваши эмоции мне совершенно безразличны, – холодно проговорил консорт. – Есть ли у вас, что сказать по существу? – В моей спальне стоит бутыль выдержанного вина, – сообщил Роан. – Глиняная, закупоренная. Её нужно разбить, вино вылить, чтобы кто-нибудь его не выпил. Оно отравлено… – Это для кого же она там стояла? – брезгливо усмехнулся консорт. – Для меня, – признался Роан. – Я держал её на всякий случай… – Всё? – спросил консорт. – В общем-то, да, – печально сказал Роан. – Ваше Высочество, нельзя ли мне увидеть перед смертью дочку? И… смею ли просить... позаботиться о ней? – Увидите. О ней позаботятся. Всё? – Умари, – вдруг сказал Роан. – Если можете… Не держите зла! Консорт посмотрел ему в глаза: – Ну зачем? – спросил он негромко. – Зачем ты сотворил всё это?! Умари впервые в жизни обратился к Роану на «ты», и это неожиданное обращение вызвало у последнего целую бурю эмоций. Погибшая Кастуся, Малинка, преданная им Ильчиэлла, Фарли и даже сам Умари вдруг показались ему такими родными, близкими; а те счастливые времена, когда он ещё не ступил на скользкий путь заговоров и интриг, – такими блаженными и далёкими, навсегда утраченными… Жизнь, вначале спокойная, как полноводная река, а после – полная водоворотов, мелькнула перед глазами: дружба, а потом вражда с Силлоном, любовь к юной жене, измена, страстная Энель; вечера, проведённые с Фарли за коньяком, игрой в рэкст и неспешными беседами; бал, на котором впервые танцевал с Энель; сырое подземелье, где когда-то томился… – воспоминания нахлынули, как-то все разом, – и Роан вдруг разрыдался. Умари вздохнул. Ни галер, ни острова Акулы, ни переживаний за Ильчиэллу, ни дней, проведённых в бессильном ожидании казни, – не собирался он прощать этому ничтожеству; но почувствовал вдруг невольную жалость к низложенному королю. Он обернулся к секретарю и сделал знак принести кузену Ильчиэллы воды. Тот сходил за кружкой и подал её Роану в свободную руку. Арестованный, всхлипнув, кивнул, принял воду, глотнул, поставил кружку на стол, вытер слёзы. Ему не было стыдно, что он плакал, – это было теперь совсем неважно, – ему стало легко и светло. Он шмыгнул носом, ясно посмотрел на консорта и сказал: – Простите меня. Простите. И передайте Ильчи – пусть она простит. Мне будет легче… там. Умари смотрел на него молча и задумчиво. – Бог простит, – сказал он, наконец, и вызвал стражу, чтобы Роана отвели в камеру.