Конь ходит буквой "Ч"

– Намедни был сумасшедший, Ваше Высочество, а сегодня – какая-то нищая монашенка, – доложил консорту его секретарь. – Что за монашенка? – Стража задержала её у ворот. Хочет видеть вас или королеву. Клянется, что имеет к вам дело чрезвычайной важности. Молодая. На сумасшедшую не похожа. Начальник стражи говорит, вроде бы, славийка. Возможно, тоже шпионка. Может быть, подослана убить вас? Начальник стражи ожидает ваших распоряжений. «Вряд ли это Энель», – подумал Умари. Мысль о других молодых иностранках даже не приходила ему в голову. Он вышёл из кабинета в приёмную. – С чего вы взяли, что эта нищенка заслуживает внимания? – спросил консорт у начальника стражи. – Случай с немым навёл вас на эту мысль? – Война, Ваше Высочество. Можно ждать любых неожиданностей. У этой монашенки славийский акцент, а лицо такое… ну, благородное, что ли… – Ладно. Где она? – В будке караульных. – Ну, идёмте. И ты тоже, – сказал он секретарю. На улице шёл ливень, консорт набросил капюшон на голову. Мокрые листья падали с деревьев и завалили всю центральную аллею. – Распорядись расчистить это безобразие, – приказал консорт, обернувшись к промокшему в тонком мундире секретарю. – А почему ты без плаща? Простудишься, заболеешь. – Не извольте беспокоиться, Ваше Высочество, – сказал дрожащий секретарь, слизывая с верхней, посиневшей губы дождевые капли. За два месяца Нильц отвык от стремительности консорта и никак не успевал собраться, когда ему нужно было сопровождать своего господина. – Иди обратно, – Умари не выдержал его вида. – Ступай, найди дворецкого, пусть расчистят аллею. И переоденься! – Слушаюсь, – замёрзший парень поклонился, развернулся и побежал назад. С командиром охраны консорт дошёл до сторожевой будки. Там сидели двое караульных, а между ними – высокая тоненькая девушка, одетая в чёрное монашеское платье, испачканным мокрым платком, видимо, только что снятым с головы, старалась вытереть с лица размазавшуюся по нему дорожную пыль. Густые мокрые спутанные волосы лежали на плечах. Вглядевшись в большие встревоженные глаза монашенки, консорт узнал её и остолбенел. Девушка опустила взор на свой испачканный платок в длинных тонких пальцах, – привести лицо в порядок ей не удалось, от грязи и холода оно было землистого цвета. Она жалобно усмехнулась своим тщетным попыткам навести марафет и грустно взглянула на консорта. Опомнившись от изумления, Умари быстро подошёл к ней, взял её грязную руку, осторожно отобрал у гостьи платок, ставший похожим на половую тряпку, и поднёс её руку к своим губам. – Миледи… – проговорил он по-славийски. Услышав это обращение, монашенка разрыдалась, уткнувшись лицом консорту в рукав. Тот отложил платок и свободной рукой осторожно погладил её по волосам. – Ну-ну, успокойтесь. Бога ради, успокойтесь. Какими судьбами, миледи?.. Идёмте, скорее идёмте со мной! Он скинул свой плащ, набросил на волосы и плечи монашенки, пропустил её к выходу и, с непокрытой головой, последовал за нею по аллее ко дворцу. Слёзы лились ручьем у гостьи, пока она шла, бедняга не могла вымолвить ни слова: плач потихоньку переходил в истерику. Консорт мокрой рукой обнял её за плечи. – Астанда, возьмите себя в руки. Успокойтесь, милая. Вы у своих… Путь был очень далёк и очень труден, – и она уже даже не понимала, как на него решилась. Невозможно сосчитать, сколько миль ей пришлось пройти пешком... Кое-где сердобольные люди подвозили её от села до села на телеге. Один добрый человек усадил её с собой на лошадь – жаль, что ехал он лишь до соседней деревни. Кучер почтового дилижанса сделал божескую милость и довез её от Оуица до Лавэнны. Весь остальной путь она проделала пешком. Изорвавшиеся башмаки пришлось выкинуть. Приветливая хозяйка, приютившая её в деревне Греми, дала ей какие-то старые плетеные туфли, – но от них уже тоже ничего не осталось. По Лавэнне Астанда шла босиком… Ночевала она пару раз в хатах у добрых людей, один раз – в заброшенной мельнице, остальные ночи провела в лесу, на голой земле, под еловыми ветками. В монастыре, из которого сбежала, она прихватила запас хлеба и вяленой рыбы, – но всего этого хватило ненадолго. Переправа через Оуиц была самым ярким воспоминанием её путешествия: бедняге пришлось преодолевать реку вплавь на каком-то бревне. К счастью, в этот день светило солнце, – пусть октябрьское, но оно позволило ей просохнуть после плаванья и не подхватить воспаление лёгких. Сначала она пыталась грести палкой, но было так сложно, что палку пришлось бросить, лечь ничком на бревно и работать, работать руками, окоченевшими в холодной воде. К счастью, Оуиц в месте её переправы был хоть и широк, но не столь быстр, как в Лавэнне… Однако, всё равно, её снесло по течению, наверное, не на одну милю к юго-востоку. Она не верила, что выгребет. Но каким-то чудом достигла нужного берега… Наверное, Бог хранил Астанду, чтобы, узнав о возвращении королевы Вэтландии на престол, супруга Силлона могла добраться до неё и попросить о помощи своему королю. Кто же, кроме Ильчиэллы, мог ей теперь помочь, если родная мать, околдованная герцогом Ч*, напоила её и Силлона снотворным? Астанда проснулась далеко от Неосона, в монастыре, а он… О судьбе супруга несчастная женщина узнала не сразу; по секрету ей поведала об этом настоятельница: бедный Силлон был прикован к стене в том же подземелье, в той же клетке, где когда-то держал пленённого им Роана. И всё это случилось именно в тот день, когда король Славии устроил большое пиршество перед началом войны, объявленной им Люберии, – которую теперь возглавлял его враг, ненавистный герцог Ч*. Вот в этот-то самый вечер и был осуществлён коварный замысел, и Генна вернула себе престол, а Силлон оказался ею пленён и закован. И во всём виновато это чудовище, этот оборотень… Хотя, справедливости ради стоило отметить, что отношения с племянником у Генны были скверными с самого первого дня его правления. Тридцать лет просидевшая на троне, Генна считала, что зять то и дело поступает неправильно: решения его или слишком кардинальны, или чересчур опрометчивы, а манера себя вести – крайне несдержанна, резка, неуважительна, а порою, напротив, слишком лояльна тому, с кем следовало быть пожестче… Она старалась мягко вразумить неопытного племянника, а Силлон только из уважения к памяти покойного Флаолина впрямую не приказывал тёще заткнуться. Скрипя зубами, выслушивал король «этот бред», как после называл её замечания Астанде, – а делал всё по-своему. Генна с досадой осознавала, что слова её не достигают силлоновых ушей, а сама она, со своим тридцатилетним опытом правления, для зятя – пустое место. К тому же, бывшая королева видела, что Силлон вовсе не любит её девочку, что женился он в пику Энель, и без конца обижает её дочь. Самой-то Астанде было довольного того, что любимый – с нею… Ни холодности, ни резкости, ни грубости супруга она попросту не замечала. Каждое слово, каждое желание Силлона было для неё свято, редкая его улыбка и ласка доставляли ей бесконечную радость, она была счастлива, и Генна переживала напрасно. Но мать не понимала этого… Когда и как сердце Генны удалось завоевать проклятому герцогу, – Астанда не знала. Люберийка по происхождению, принцесса Генна вышла замуж за славийского короля и покинула родную землю, когда Гез Ч* ещё был подростком. Никому тогда и в голову не могло прийти, что настанет день, и Генна потеряет голову от своего четвероюродного брата. И вот теперь, после смерти Флаолина, в свои почти пятьдесят, она лишилась рассудка! Она собиралась вступить в брак с этим проклятым Гезе, сделать его королём Славии!.. Астанда не догадывалась, что Генна и новоявленный король Люберии переписываются, видятся, – и никогда бы не поверила, поднимая восьмого сентября кубок за удачу Силлона, что в нем, в этом кубке, – подсыпанное матерью снотворное... Та, после всего случившегося, приезжала к дочери в монастырь, каялась, оплакивала бедную Кастусю, твердила, что смерть средней дочери – наказание за грех, просила у Астанды прощения, – но об освобождении Силлона и слышать ничего не хотела… Астанда простила, молилась за душу ушедшей сестры, за спасение душ своих врагов… – но мысль о том, что любимого морят в темнице голодом, не давала ей смириться с судьбой и отдаться целиком и полностью Божьей власти. Надежда воскресла в ней вместе с возвращением Ильчиэллы на трон, – и Астанда решилась отправиться в свой далёкий и мучительный путь…