Десять шагов к выздоровлению

Блондинка так увлеклась бумагами, что не заметила, как незаметно подкрался Морфей, похищая усталое сознание в чудесное царство сновидений. Склонив голову на бок, Харлин дремала, пока звуки неизвестного происхождения не разбудили ее. От такого грохота девушка подскочила на месте. Переполох в коридоре заставил ее выбежать из кабинета. — Что происходит? — спросила она у санитара. Тот, спешивший к месту происшествия, на секунду остановился. — Ничего серьезного, мисс Квинзель. Просто пациент разбушевался. Не волнуйтесь. Вот только не волноваться Харлин не могла. Отвратительное предчувствие, гнетущая тревога крепко засела в груди и не собиралась покидать хозяйку. Сердце сжалось, мысли превратились в беспорядочный хаос. Столь знакомый смех эхом отдавался от стен больничных коридоров. Харлин не видела, но слышала его. Громкий, резкий, душераздирающий, больной, неконтролируемый. Совсем не тот человек, что сидел днем у нее в кабинете. Настоящий безумец, невменяемый психопат. — Наслаждайтесь жизнью, пока можете. Вы все будете молить о пощаде, жалкие гниды… Квинзель побежала на голос. Не успела вовремя, не смогла остановить коллег. Пациента уже приковывали ремнями к кушетке в кабинете реабилитации. А Джокер продолжал смеяться. Первый электрический разряд прошелся по телу, но смех не прекращался. Только спустя несколько минут, спустя долгую пытку, он затих. Не потому, что крыша на место встала. Потому, что потерял сознание. Когда мученика освобождали, девушка смотрела на него, сдерживая порыв ворваться и лично проверить, жив ли пациент. Но, судя по тому, как часто и дергано вздымалась грудь мужчины, проверки не требовалось. Квинзель корила себя за бездействие. Обвиняла себя в том, что не поспешила помочь Джокеру. Боялась за него, еще больше боялась видеть слабую тряпку в зеркале. Хоть и понимала, что ничего бы не смогла сделать. Никто бы и пальцем не шевельнул, услышав мольбы девушки. *** Начальство отменило сегодняшний сеанс. Мол, сегодня он ведет себя слегка… странно. Он психопат-убийца, ему по рангу положено вести себя странно. Потому Харлин рискует своей работой. Рано утром направляется в палату пациента. При ней — ни ручки, ни блокнота, ни каких-либо еще докторских штучек. Лишь белый халат. Сегодня она надела балетки, чтобы стук каблуков не выдал ее. Охранники будут молчать. Не скажут ни слова начальнику. Она знает, потому что рабочим совершенно плевать на местных психов. Лишь бы не потерять работу. Так что они без возражений пропускают доктора Квинзель в палату. А чувствительное сердце сжимается при виде Джея. Он сидит ровно, спина прямая. Смотрит отстраненным, неопределенным взглядом, в только ему видимую точку на стене. Кажется, что не дышит. И все же раздается судорожный, резкий вздох. — Рад тебя видеть, Харли, — он не поворачивает головы, продолжает рассматривать белоснежную стену. Голос хриплый, будто заспанный, рваный. — Я тоже рада нашей встрече. Блондинка боится. Медленно проходит к кушетке, осторожно садится на самый край, противоположный от Джея. Она знает, что он не накинется. Мешают смирительная рубашка и состояние. — Как… — запинается, не хочет тревожить. Джокер погружен в собственные раздумья, ему явно не до разговоров. И Квинзель ощущает себя лишней, ненужной в созданной вокруг мужчины атмосфере, — как себя чувствуешь? — Чудесно, — ответ на автомате, — как у тебя дела? — Хорошо. И чувствует себя виноватой. Она — свободна, может делать все, что пожелает. Ее действия не сковывает рубашка и решетки на окнах, железные замки и наряд охранников за непробиваемой дверью. — Хочешь поговорить? — О чем? — О чем захочешь, — Харлин хватается за призрачную возможность растормошить пациента, немного отвлечь его от гнетущих мыслей. Словно в кошмарном фильме, чудовище медленно поворачивает голову к своей жертве. Вот только в данном случае — главный герой не отважный хищник, а загнанный зверь, что пытается противостоять скребущим внутри когтям. Харли видит, как он борется сам с собой, как в темно-зеленых омутах мелькают кошмарные демоны. Видит, с какой болью ему удается растянуть на бледном лице свою фирменную улыбку. Видит, как отчужденность сменяется острым желанием убить, истязать, испоганить и начать заново. По кругу, пока опустошенность не сменится видимостью наполненности. Видит и хочет помочь. Но не может. От этого чувство вины возрастает с небывалой мощью. — Поцелуй меня, Харли. За долю секунды жалостливое выражение лица сменилось на культурно-шоковое. — Что? — Поцелуй меня, Харли, — несмотря на эту улыбку и огонь в глазах, Джокер говорил серьезно, — я хочу знать, что стою чего-то. Или тебе противно? Что, шрамы кажутся настолько мерзкими? Или я тебе отвратителен? Давай, хоть раз будь честна со мной. — Ты не прав, — девушка находилась на грани собственных эмоций, — я… я просто не могу этого сделать. — Омерзительно, не правда ли? Не достойно такого хрупкого цветка, как ты. Казалось, ощущение вины достигло пика. А, нет, оно еще больше поползло вверх. Действительно, что мешает простому поцелую? Это же ничего не значит. Для Квинзель. Не должно значить. А для Джокера — это своеобразный способ успокоиться, понять, что он не один. По крайне мере так видит именно доктор. Но нельзя, это неправильно. Неправильно — помогать пациентам? Неправильно — помочь другу? А что тогда правильно? Следовать законам и предписаниям на жалкой бумажонке? Запуталась окончательно. А мужчина прожигал взглядом, проникал в самую душу. Ждал ответа. Весь его вид говорил о том, что он лишь насмехается над слабостью психиатра. Но она видела, что ему трудно. Что боится подтверждения его слов и отказа. Либо он слишком хорошо играл. — Я не считаю тебя мерзким, Джокер. Ты по-своему прекрасен. — Так докажи свои слова. Харлин просто не могла… отказать. Неуверенно, все еще прибывая в сомнениях, она приблизилась к мужчине. Его горячее дыхание опалило чувствительную кожу. — Докажи, что я не просто очередной пациент. Я ведь тебе не безразличен, да, мисс Квинзель? Сдалась, пошла на поводу у маньяка. Не смогла противостоять безумным глазам и неадекватной улыбке. Робко, нежно, практически неощутимо прикоснулась к губам. Вот только Джокеру этого недостаточно. Взял всю ведущую роль на себя, не позволил так легко отстраниться. — Я вижу тебя насквозь, дорогая. Ты просто жаждешь вырваться из этой серой рутины. Восхищает, не правда ли? Я способен на все, потому что сам так решил. Творю, что хочу и как этого хочу. Нет ограничений — нет правил. Разве не этого ты желаешь? Не вышла, а вылетела из палаты, сопровождаемая слегка удивленными взглядами охранников. Чуть ли не бегом направилась в свой кабинет. — Что же я наделала? — Позволила себя быть честной с самой собой.