Десять шагов к выздоровлению

Харлин ведет себя, как ни в чем не бывало. Вернее будет сказать, пытается казаться равнодушной к произошедшему. Словно не она вчера вылетела пулей из кабинета. Словно не она вчера не могла уснуть всю ночь, а на утро пришлось использовать тонну тонального крема, лишь бы прикрыть синяки под глазами. Словно не она вчера наслаждалась грубым поцелуем. Ошибка вышла, это была не она. Кто-то другой. Подменили, обманули, стерли память. Но Джокера не провести натянутой спокойной улыбкой и столь неоднозначным взглядом. Сидит напротив, смотрит на девушку и ухмыляется, будто нашкодивший ребенок. Не может сдержать этот насмешливый посыл, эту энергетику, от которой мисс Квинзель хочется провалиться сквозь землю. — Как я вижу, тебе уже лучше, — ее взгляд бегает по любимым предметам, долго не задерживается. Волнуется, переживает. — Благодаря моему психиатру, — в его голосе настолько отчетливо скользит улыбка, что блондинка еле сдерживает порыв сорваться с места и никогда больше не появляться перед мужчиной, — что же у нас сегодня по расписанию? Откровения, вопросы, очередной тест? Сегодня утром Харлин была в таком растерянном состоянии, что напрочь забыла о папке, лежащей прямо перед носом, на кухонном столе. Там и тесты, и вопросы, и пометки. Просто вылетело из головы, с кем не бывает. — Сегодня мы поговорим исключительно о твоей личности, — по идее, этот «урок» должен быть седьмым сеансом. Но кроме данной темы девушка не могла ничего вспомнить из необходимых документов, — расскажи мне о себе. — Что конкретно тебя интересует? Это невыносимо. Клубок эмоций внутри находится на грани грандиозного взрыва. И при этом ощущается полный вакуум, никаких чувств или мыслей. Странное сочетание, какое Квинзель раньше не испытывала. Это безумное пламя в глазах напротив, эта неадекватная улыбка, событие, произошедшее днем ранее… выбивало из колеи. Доктор уже намеревалась отказаться от пациента, пусть кто-нибудь другой мучается. Но настойчивый, требовательный голос твердил о том, что никто не возьмется лечить неизлечимого. Только с ней он желает говорить, только с ней будет честен. — Любимый вид искусства, цвет, книга? Как проводишь время на досуге? О чем мечтаешь? Все, что касается твоих личных предпочтений, — голос дрогнул, что не осталось незамеченным. — Мне нравится играть роль художника. Люблю смешивать краски, выбирать сюжет картины, творить. Особенно кровью и слезами своих жертв. Однажды мы с одной «шишкой общества» не хило поспорили. Пришлось показать глупцу, что хорошо, а что — плохо. Так вот, после нескольких минут легких пыток, он уже молил меня о смерти. Но я же человек творческий, подошел к ситуации соответствующим образом. Ни один мускул, отвечающий за жалость или сожаление, на лице Джея не дрогнул. Что не скажешь о докторе. Держать строгий, деловой вид у нее с каждым сказанным словом получалось все хуже и хуже. Сердце содрогнулось при одной только мысли о том, на что способен Джокер в гневе. — Тот шедевр, что я сотворил из его крови, слез и испепеленных костей, до сих пор хранится в кладовой. Когда выберусь отсюда, обязательно покажу. Стоит отметить, что подобные разговоры отвлекали от внутренних переживаний. Заменяя их страхом перед собственным пациентом. — Не мне тебе говорить о том, что это более чем жутко и бесчеловечно. — Ты абсолютно права. На меня не подействует. Однако картина поистине вышла чудесной. Глубокий вдох, глубокий выдох. Попытка успокоить хаос в голове. Не выходит. — Что касается цветов, то я отдаю свое предпочтение контрасту ярких и темных тонов. Не могу выбрать один, так будет нечестно по отношению к другим, правда же? Думаю, каждый цвет прекрасен по-своему и великолепно гармонирует с определенными условиями. Нужно только подобрать их, перебрать миллионы и миллиарды различных случаев. Рано или поздно ты сможешь найти то, что считаешь подходящим. Говорил, словно художник со стажем в десятки лет. Хотя, кто его знает?.. Может, так и есть. — А мечтаю я, дорогая Харли, о том, как заберу тебя с собой, стоит мне выбраться из этой лечебницы, — шутка, конечно же. Квинзель думает именно так. Но последующие слова заставляют ее задуматься о том, насколько серьезен сейчас пациент, — и мне совершенно плевать, хочешь ты этого или нет. Но я полностью уверен в том, что ты мне не откажешь. — Почему ты решаешь за меня? Я имею право распоряжаться жизнью, как мне дозволено. — Потому что я читаю тебя, как открытую книгу. Безумие — словно гравитация, нужно всего лишь подтолкнуть. О, Харли, поверь, ты только и ждешь этого толчка. А дальше не придется ничего делать — ты сама будешь распоряжаться судьбой, как пожелаешь. Снова срывается первой. Встает, выходит из кабинета, сообщает рабочим о конце сеанса. Чувствует спиной прожигающий взгляд и слышит тихий смех. Вот-вот взорвется то, что хранит в себе столь противоречивые эмоции. Вот-вот, и произойдет что-то страшное, необъяснимое, ненормальное. Но девушка быстрым шагом идет по коридору и смотрит в пол. Ничего, совсем. Лишь пустота внутри, отголоски здравого смысла, как и безумных раздумий, просто-напросто испарились. Харлин знает, что скоро гнетущие мысли вновь овладеют ею, будут грызть изнутри, скрестись острыми когтями о стенки сознания. Но сейчас она позволяет себе стать приведением для собственного разума.