Другая история

Тару будит солнце. Солнечный зайчик прыгает по лицу, заставляя улыбаться сухими припухшими губами, даже не раскрывая глаз. И она улыбается. Сладко потягивается, гибко изгибаясь, вытянув руки и растопырив пальчики на ногах. Над головой повисла невообразимая синь летнего утра. По лицу скользит тень размашистых листьев клена, который должен был оберегать Тару от яркого солнца. Но ветер спроказничал, играясь с листвой, то открывая, то закрывая маленькие оконца меж густой листвы. В одно из которых и проник хитрый лучик света, который и разбудил королеву. Но Тара не сердится. Солнце уже взошло и набрало свою жаркую силу, а значит давно пора встать! Она снова потягивается. Как же хорошо! Словно тяжелый, душный сон закончился и наконец-то она проснулась в своем мире. В мире напоенном любовью, солнцем, радостью, сочными красками и яркими эмоциями. Приподнявшись и оперевшись на локоти, Тара с любопытством оглядывается. Новый неизведанный луг пестрит цветами: желтые, красные, синие, лиловые, голубые. Манит запахом лугового меда, кружит голову, наполняя тело радостью и предвкушением. «Сейчас я встану» — решает она, — «и босиком обегу весь луг, познакомлюсь с каждым цветком, напьюсь прозрачной, сладкой росы с каждого листа, попробую нектар из каждой чаши. А после перепачкаюсь в разноцветной пыльце цветов, вбирая их ароматы, слушая бурчание своего генерала. А после в ручей, что журчит совсем рядом. И я буду не я, если не затащу Ронина искупаться вместе со мной! Даже если для этого мне придется бултыхнуть его в воду вместе с доспехами и мечом!» Улыбаясь своим мыслям, из-под опущенных ресниц она наблюдает за крепкой фигурой своего командира. Генерал сидит чуть поодаль в позе сэйдза боком к королеве и солнце располовинивает его фигуру. Цветущему лугу достается Ронин озаренный светлыми лучами, а Таре темный, неподвижный профиль. Спина неестественно прямая, руки покоятся на коленях и крепко сжимают клинок, который, как проводник, отблескивает плененным лучом солнца, выстраивая мост от солнечной стороны в теневую. Кажется, он даже не дышит. Тара невольно вспоминает о чем сплетничают лифманки-болтушки, которые так и липнут к своему командиру. Они болтают, что он никогда не расстается со своим клинком, что даже во сне сжимает его рукоять. Очень может быть. Он сам похож на свой клинок, такой же прямой, сильный, надежный. Тара снова улыбается. Только рядом с ним душа теплеет от чувства умиротворения и безопасности. Мир может рухнуть, но пока она видит его рядом, с ней ничего плохого не случится. От этих мыслей сердце наполняется спокойствием и светлой грустью. Глядя на него, просыпаются воспоминания юности. Когда Тара и не помышляла быть королевой, а Ронин учился, воплощая свою мечту стать лифманом — тогда они были вместе. Вместе гуляли, скромно взявшись за руки. Вместе целовались под полным ликом всезнающей луны. Вместе купались в прозрачном, звенящем радостью и весельем ручье. И вместе, разморенные полуденным жаром, вздыхали пьянящий мед луговых трав, слушая дыхание друг друга. Всегда вместе! Потому что прожить день, не взглянув в глаза друг друга, было немыслимо. Тогда он смотрел на нее по другому, не так как сейчас. Королева глубоко вздыхает. Бодрость раннего утра выходит немного сонной и немного грустной. Вот еще пару минут подремать и тогда… Тара сладко зевает и перевернувшись на бок, любуется безоблачным небом в просветах листвы. Снова потягивается, прогоняя дремотную негу и тянет, — Ро-о-онин, улыбнись! Он вздрагивает и как будто деревенеет еще сильнее.

***

Какая насмешка! Тара всегда любила подначивать меня. С тех самых времен, когда мы были молоды и любили друг друга, забыв обо всем на свете. Сбежав с занятий и скрываясь в густом дремотном малиннике, пронизанном солнечной тишиной, ароматами пряных листьев и сладких, полупрозрачных ягод, гроздьями рубинов горящих на ветках, я хмурился, заранее ожидая гнев своего командира, а она заглядывала в мои глаза и шептала лукаво, — улыбнись, Ронин! Ее губы, мягкие и податливые, словно посылали мне воздушные поцелуи. И она смеялась видя, как замираю, расплываясь в улыбке, глядя на них. Губы ярче, чем ягоды, краснеющие над нами, слаще меда, охраняемого злыми лесными пчелами, желанней, чем небо над головой. Позже, правила и порядки взяли над нами верх, скрутили невидимыми узами долга, заставляя соблюдать этикет. И слушая мой утренний доклад о стычках на границах темного леса, и не слыша его, Тара улыбалась своими ореховыми смешливыми глазами, наполненными сверкающим солнцем и весельем, — улыбнись, Ронин! И сейчас… Рана на правой щеке, оставленная Тарой, упрямо не желает затягиваться и все также блестит сукровицей, трескается, запотевая кровью, когда я шевелю губами. А подсыхая, подтягивает уголок рта вверх. Смешно… я бы засмеялся, если бы мог. Улыбнись, Ронин!

***

Тара трет слипающиеся глаза. — Почему так хочется спать? — ленивые мысли звучат вслух. — Ты выпила отвар… — его сухой, неживой голос, заставляет вздрогнуть, зябко повести плечами. Но четкий, темный профиль неподвижен, словно ответила его тень. Солнце мешает разглядеть выражение его лица. Он шутит? Королева неуверенно улыбается, — Зачем?

***

Чувствую, как из глубины души поднимается что-то темное, большое, грязное, липкое. Затапливает с головой, смывая тщательно возведенные Рисой границы. Кирпичик за кирпичиком, глоток за глотком. Разноцветные отвары: горькие, кислые, оглушающе сладкие, от которых тошнит сильнее, чем от горечи. Все то, что я пил, подчиняясь отчаянию в глазах искусницы-травницы. В нужном порядке, в нужной пропорции. Чтобы обуздать угнездившийся в крови яд, чтобы подарить шанс на жизнь. — Я не прошу быть со мной, я прошу — живи… Просто живи, Ронин, — шептала Риса побелевшими губами, капая отвар в ритуальную чашу с соком. — Я оставлю одну каплю. Она моя. Если ты не вернешься, я выпью ее. Эрис помогла мне. Потушила боль в израненном теле, пригасила эмоции рвущие душу, как ветер огненную, осеннюю листву. Только под действием ее травок, бесчувственный словно чурбан, не замечая ничего кругом, склонился перед королевой, протягивая ей чашу. Не сорвался, сжимая побелевшими от напряжения пальцами резные стенки сосуда, когда Мандрейк скалился от удовольствия, приподняв мое лицо за подбородок, любуясь оставленной хлыстом отметиной. Лишь потом, выйдя на деревянных ногах, уткнувшись побелевшим лицом в стену, никак не мог втянуть, в сдавленную спазмами грудь, глоток воздуха, твердого, словно орех макадамия. И сползая по стене, хрипя и выгибаясь в судорогах, слышал призрачный голос бившийся в уши, — Пей, Ронин! Пей! Разжимая насильно, стиснутые до хруста зубы, в глотку вливалась ледяная жидкость, которая скользнув по гортани, ледяной дорожкой опустилась в желудок, заставляя постепенно расслабить окаменевшие мышцы. И лишь тогда удалось всосать мертвый, прелый воздух, пропитавший гавань с приходом Мандрейка. И замереть испуганно от обжигающего льда в груди, убивающего все чувства, все чем жил до этого. Я с легкой душой принял Тару, посадив в седло своей птицы, ничего не испытывая при этом. Обнимал ее, плотнее закутывая в плащ, оберегая от ночной сырости и прохлады. Смотрел на дрожащие во сне ресницы — холодно, без эмоций. Раньше, сердце замерло бы от восторга и нестерпимой боли от невозможности желаемого — так близко и так недостижима. Сейчас — пусто. Только чувство правильно исполняемого долга. Единственное, что осталось. Это было чудесно! Держать Тару в объятиях и не чувствовать трепета. Если бы я знал раньше — я пил бы Ирискины отвары на завтрак, обед и ужин.

***

И только сейчас тщательно выстроенная плотина дает течь. Эмоции наваливаются, выступая испариной на лице. Чувство вины стучит в ушах — «ты отравил королеву!» Возвращается боль, обида, ненависть. Они смешиваются в груди, превращаясь в горький яд, что выжигает меня изнутри. — Как ты могла, Тара? — оттягиваю душащий ворот фуфайки. — Что? — она не смотрит на меня, она с упоением наблюдает за жизнью цветущего луга. Ее чистая душа уже там. Она с трепетом следит за порхающим полетом бабочки, вслушивается в пронзительный стрекот кузнечика, с восторгом читает отзвуки чувств, доносящихся с луга... И не слышит моих. — Ты поставила меня на колени перед Мандрейком! — слова сочатся горечью, словно пропитаны настойкой полыни. Она поворачивает удивленное лицо, отрываясь от созерцания луга. — Ты легла под него, Тара! — кричу, не в силах сдержаться. — Ты извивалась и стонала, как… — с трудом смолкаю, тяжело дыша. Я — лифман! Я обязан защищать и оберегать королеву! Но сейчас, отравленный ранами и злобой, я сам бью ее — сильно, с размаха. Каждое слово, как пощечина. Ее глаза гневно сверкают, щеки пылают румянцем, а меня корежит отдача, перехватывает дыхание, спазмами ломая тело. Нельзя причинять вред королеве! Это противоречит природе лифмана. Сгибаюсь, припадая к земле, опираясь на руку с зажатым клинком, а вторую положив на грудь, удерживая угольную бездонную пустоту, заполнившую грудину, бьющую, как родник — толчками, откуда-то из глубины. Чтобы не вылилась, не залила этот наполненный радостью и мирным спокойствием луг, не затопила всех жителей этой поляны черной тоской; бесцветным хрустальным безразличием; сверкающей звездной белизной, болью. Чувствую, как давно не стучащее сердце сжимается еще сильнее, тяжелым камнем придавливая к полу, не давая вздохнуть, а перед глазами встает уже привычное кровавое марево. — Как ты смеешь! — Тара смотрит недоверчиво, в глазах блестят слезы, — как ты… — она не находит слов. Как спокойно было минуту назад под действием сказочных отваров Эрис. Как хорошо не чувствовать черной тоски и предательства. Той грязи, что заполнен по макушку. Хватит на сотню Мандрейков. Куда ему до меня! — Так накажи меня, Тара! — сорванный голос звучит издевательски, протягиваю ей меч. Рукоятью вперед, судорожно вцепившись в лезвие, пачкая зеркальную поверхность каплями собственной крови, даже не замечая этого. — Как наказала раньше! Она в волнении прижимает руки к груди. — О чем ты, Ронин? Что ты говоришь? Ты болен? Тебе снова снились кошмары? Я позову травника, он приготовит для тебя отвар! — оглядывается в отчаянии, выискивая взглядом привычные фигуры лифманов. Смеюсь хрипло, поворачиваясь к ней лицом и открывая изуродованную щеку. Она вскрикивает, прикрывая рот ладонью. Вскакивая на ноги, приближается ко мне. — Нет, — сиплю, отгораживаясь от нее рукой, — не подходи! Меня раздирает на части. С одной стороны желчь, отравившая душу, заполнившая ее до краев, готова пойти горлом, вынуждает выплевывать обидные слова, с другой, подчиненный жесткими законами, присягой и чувством долга, я не должен, не могу причинять королеве боль! Чем она ближе, тем сильнее корежит. Сжатый противоречивыми чувствами, задыхаюсь, тону в крови перед глазами. — Ты ранен! Кто это сделал? — нерешительно остановившись, продолжает расспрос. Поднимаю на нее взгляд. Внимательно изучаю испуганные глаза. — Не помнишь? Она качает головой. Перед глазами на секунду встал образ той Тары, Тары вчерашней, хихикающей, с хищным, искаженным от возбуждения и любопытства, лицом, с хлыстом в руках и темной фигурой Мандрейка за спиной. - М-м-м, - застонал, отворачиваясь, опуская голову и закрывая плотно глаза, чтобы стереть тот образ, - неважно... Это уже не важно. — Ты должен ответить! - королева стоит заламывая руки, глаза полны слез и решительности. Скрипнул зубами, в попытке сдержаться, но я слишком измучен борьбой с болезнью, чтобы противиться воле королевы, - Это ты… Ты сделала... Она отпрянула, едва не упав. — Ты врешь! Я не могу так… Зачем ты пугаешь меня, Ронин? — всхлипывает, влажные ресницы трепещут. — Скажи, что это не правда, — голос дрожит. — Ты… Ты напоролся на ветку, или боролся с поганцами или... ещё что-то, а зачем-то сваливаешь на меня, — по щекам полноводными дорожками побежали слезы. Медленно поворачиваюсь к ней спиной. Задираю фуфайку, которая присохнув к ранам, никак не желает сниматься. Дергаю, закусив губу, отрывая упрямую ткань от ран, которые опять начинают кровить. Бросаю под ноги ненужную тряпку. Тара за спиной затихла. — Как это произошло? — ее голос неожиданно спокоен, будто и не она только что плакала, заламывая руки. — Я приказываю! Ответь мне! Твердый, холодный голос покоряет тварь, угнездившуюся в моей душе. Только что там бурлила, кипела черная смола ярости, лопаясь густыми пузырями и разбрызгиваясь мелкими, обжигающими каплями обиды и боли. И вот, словно свежий весенний ливень вымыл все до последней капли. Только взамен он ничего не принес. Пусто, как в заброшенном дупле — крикнешь, и насмешливое эхо отзовется в ответ. Тяжело глотаю пересохшим горлом. Говорить не хочется, шевелиться тоже, дышать, втягивая в пустоту густые глотки воздуха, кажется мне абсолютно бессмысленным занятием. Но королева желает знать... — Ты привела Мандрейка… в Гавань... И собралась провести ритуал… брачный… — руки безвольно опускаются и клинок с тихим стоном падает оземь. — Я убил поганцев, — тихим, шуршащим, словно сухие листья, голосом, перечисляю произошедшие события, — пришел к тебе… в спальню… Я должен был спросить. Но Мандрейк… — бросаю на нее быстрый взгляд. Она все равно ничего не помнит. Зачем мучаю ее? Не могу говорить, не должен... Но она, закусив губу, кивает, вынуждая продолжать. — И ты… И вы... — опускаю голову. Сухой язык едва шевелится, с трудом проталкивая жесткие слова, словно они стали тяжелыми, неподъемными булыжниками, — я принял наказание… На празднике опоил тебя… привез сюда. В гавани битва. Лифманы должны прогнать поганцев. Тара прикрывает глаза и закусив губу, погружается внутрь себя.

***

Воспоминания, подобно листопаду, мельтешат перед глазами, засыпая с головой. То, про что говорил Ронин... Праздник — яркие фонарики, гирлянды цветов. Темная фигура рядом, невольно вздрагиваю. Мандрейк? Ронин со страшным, пустым взглядом стоит на коленях, протягивая большую ритуальную чашу с пьянящим соком. Мандрейк внимательно рассматривает его. Коснувшись подбородка скрюченными пальцами, приподнимает его голову, любуясь свежей раной на щеке. Проводит согнутым пальцем по неровным краям отметины, нажимая на нее. И, на секунду подняв блеснувшие глаза, Ронин обжигает его ненавидящим взглядом, таким, что даже мне становится неуютно. И я крепче сжимаю лапу поганца, прижимаясь к его плечу. Но тот лишь хохочет довольно, — я боялся, что ты сдашься слишком просто и лишишь меня веселья! Тянусь к изящной чаше, но поганец останавливает меня, перехватывая ее. Клыки блестят в издевательской улыбке. — Пей, — тычет ему в губы, то ли проявляя излишнюю осторожность, то ли стараясь унизить еще сильнее. Генерал, не поднимая вновь опустевшего взгляда, пьет. Кадык мерно двигается в такт глоткам. Мандрейк ухмыляется, теряя к нему интерес, забирает чашу и отпивая ритуальный глоток, передает ее мне. Сладкий сок делает краски ярче, музыку громче, веселье отчаянней. Кружусь в танце, прижимаясь к темной фигуре, смеясь и запрокидывая голову, любуясь на танцующую вместе со мной луну в круглом окне надо головой. Кружится голова, дурнота испариной выступает на лбу. Мандрейк ворчит и тянет меня на балкон, где свежий ветерок остужает горящие щеки. Облокачиваюсь о темный чешуйчатый панцирь высокой фигуры, закрывая глаза. Мерные покачивания убаюкивают. А знакомый орнамент лимфанского доспеха под своей щекой воспринимается, как должное. Прижимаюсь крепче к широкой теплой груди. Пальцы привычно скользят по растительным узорам панциря, а на душе становится по-настоящему спокойно и хорошо.

***

— Ты пил вместе со мной? — эхом звучит в голове. Усталость придавливает к земле. Молча киваю и опускаюсь на землю, стараясь не тревожить раны на спине. Подтянув ноги к животу, закрываюсь от всего живого: от луга мельтешащего яркими, живыми красками, который будет так же чудесен и после моей смерти; от прекрасной королевы, не помнящей своего предательства и от этого чистой и невинной, как и прежде; от синего безоблачного неба, кружащегося над головой. — Я помогу… — тихим шорохом в ушах, нежная ладонь касается горячего потного лба. Садится рядом, приподнимая голову обеими руками, вынуждая положить ее себе на колени. Невольно утыкаюсь носом в ее юбку. Нежный, родной запах сводит с ума, заставляя отчаянно сжаться что-то внутри. Не задумываясь, заключаю ее в свои объятия, мучительно застонав. Изящные ладони, тянутся к лицу. На одних рефлексах, перехватываю узкое запястье. — Нет, — крепко сжав, не позволяю коснуться раны на щеке. Звучит почти испуганно, рука дрожит, а лоб покрывается бисером испарины. Тара терпеливо выжидает. Сглатываю ком в горле и сделав над собой усилие, освобождаю ее запястье. Нежная ладонь мягко касается раненной щеки. Спазм дергает мышцы, заставляя хищно скалить зубы. Она наклоняется низко-низко, окутывая шелком волос, шепчет что-то надо моим лицом, в ореховых глазах — свет. Прикасается губами к страшной, сочащейся кровью и сукровицей ране так, что дыхание снова перехватывает. Но сейчас это приносит облегчение. Рана щиплет, а потом начинает нестерпимо зудеть, не удержавшись, провожу подушечками пальцев по тонкому чистому бугорку, рассекающему щеку надвое. Напряжение предыдущих дней выходит сдавленным всхлипом. Обмякаю безжизненно, прижавшись к тонкой фигурке, держусь за нее, как за спасательный круг. Единственное, что удерживает меня в этом мире. Тело распрямляется расслабленно под теплыми, почти горячими ладонями, легко скользящими над кровавыми ранами. Глаза закрываются сами собой от усталости. — Тара, — тихо мычу в ее юбку, — это так мучительно… Ладони испуганно застывают… - больно? —…видеть тебя в чужих руках… — ворошусь, закапываясь глубже в мягкие складки ткани, утыкаясь лбом в ее живот. — Это больно… Гибкие пальцы нежно касаются коротких волос и снова возвращаются к спине, на которой, прямо на глазах, затягиваются глубокие раны, выступают черные блестящие капли яда, отравляющего тело. Она торопливо стирает их краем брошенной фуфайки. — Только не уходи… — уже сквозь сон, сквозь тихое дыхание, — я должен быть рядом.

***

Птицы приземляются, совсем рядом, на соседней ветке. Через несколько секунд показываются запыхавшиеся лифманы. Они приближаются, но неуверенно замирают, глядя на неподвижную фигуру генерала, безжизненно раскинувшегося на земле. Исчерченная рубцами спина, беззащитно подставлена солнцу. А королева сидя на коленях и пряча лицо в ладони, беззвучно рыдает, склонившись над ним. Лишь подрагивающие плечи выдают ее печаль. — Ваше величество… Она распрямляется резко, отвернувшись на мгновенье, старательно стирает слезы с покрасневших глаз. Смотрит на них непривычно серьезно и грустно. — Он спит, — тихо отвечает на немой вопрос, — Говорите. Они отмирают, облегченно выдохнув, — гавань отбита. Мандрейк ранен, но ему удалось ускользнуть. Тара устало убирает с лица прилипшую прядку волос. Проводит подрагивающими пальцами по его серым волосам, разгладившемуся лбу, распрямившимся бровям, по гладкой, уже побелевшей полосе на его щеке, которая приподнимая уголок рта, заставляет Ронина улыбаться кривой и чуть насмешливой улыбкой даже во сне. Жизнь продолжается.