Другая история

Облака, сбитые в тугие шапки и лихо закрученные вверх — красные. Просветы темного неба между ними тоже красные, венозные, как кляксы раздавленной ягоды. Словно медведь в малиннике: поломал, обсосал, собирая сладость с колючих ветвей пухлыми черными губами… а больше покрошил, подавил тяжелыми лапами, вытоптал. Также и меня: поломал, подавил, высосал… всего. Пусто в душе, темно и гулко. Только тело искрит болезненными спазмами, и свист хлыста. — М-м-м, — мычу сквозь упрямо сжатые губы. Тара улыбается мне, в руке плетеная рукоять, словно змея обвилась вокруг тонкого запястья. — М-м-м… не она это… — доказываю раздавленной малине, сгустками крови вдавленной в грязь. В лицо тычется прохладная влага, смачивая потрескавшиеся губы, стекает по подбородку, расчерчивая холодными полосками. Отворачиваюсь — не хочу. Сейчас заполнит меня, смочит пересохшего и боль будто притихшая, высохшая вместе со мной, напьется тоже и с новыми силами примется распарывать спину на лоскуты. Нет, не хочу, лучше так — притворюсь сухим листом, пересохшей травинкой. Тара улыбается, проводит тонкими пальцами по колючим седым волосам, гладит по щеке, — пей! А за рукой ее, словно смоченной ядовитым соком, тянется след. Кожу обжигает, она темнеет, пузырится ожогом, отваливается пластами мертвой коры. — Гр-р-р, — хриплю, выдираясь из сна, из предательской темноты, липкой словно смола. Тихий всхлип… Рядом Эрис. Мягкая, нежная, заботливая. Ладошки легко касаются щеки, ароматная мазь ложится на рану. Наша гордость, наша радость. Все любят Ириску, как называют ее друзья. За нежность и доброту, за честность и верность, за первоклассную стрельбу из лука, за умение заговорить кровь и затянуть рану. Похоже я в надежных руках. — Не плачь, — сиплый, едва слышный шелест губ и кашель перехватывает дыхание. — Ронин… — полувздох, полувсхлип, — я так боялась… трое суток… а ты никак не возвращаешься… только стонешь… — Запричитала, завсхлипывала, забормотала, слезы по щекам, — и раны не затягиваются… В положение — упор лежа. Надо выжать, подняться. Словно на тренировке — последний раз самый трудный. Руки дрожат, пот — соленой каплей с носа. Давай, жми! Жму! — хрипло дышу жаром. Спина звенит, растрескиваясь звонким осенним льдом, острым, тонким, прозрачным. Осколки истаивают красной капелью, стекают, щекотя кожу. — Нет, лежи! Тебе нельзя, — Эрис заволновалась, заметалась, не находя места куда можно ткнуть ладошками, не позволяя вставать. Но назад пути нет. Я командир, пример, зеркало. Надо подняться. Дожимаю дрожащие руки — сел. Перед глазами красная муть. Не поймешь: где я, кто я. Знобит, обхватываю плечи руками, уставившись в одну точку. Спину снова натягивает, рвет, гремит, плачет. Жду когда марево рассосется. Она набрасывает одеяло на плечи, — Молчи, у тебя горло… Киваю. С Ириской в режиме заботы сложно спорить. — Пей… Протягиваю руку в пустоту. Риса замирает - не шевелится, не дышит. Человек — тень, была и нет. — Ты… не видишь… — выдыхает мучительно. Морщусь, как от зубной боли, — это со сна, уже проходит. Голос пропал, горло словно вырвано, словно нет его вовсе, так — комок боли и спазмов. К счастью, марево хоть и медленно, но рассеивается. Побледневшая нянька всплывает перед глазами размытой тенью, протягивая мне сосуд. Рука моя нещадно промахивается и тянется за пустотой. Выхватываю кувшин из ее безвольных рук. — Вижу. — Закрываюсь от ее растерянного взгляда этим кувшином, словно щитом. Глотаю прохладный, пахнущий лесом отвар. — Это наверное яд… — травница не может успокоиться, суетливо ходит кругами, строя предположения. — Я должна понять… Надо узнать… Наверное кнут… Кнут был отравлен, — в ужасе хватается за голову. К моему облегчению, ко мне делегация. Кай четко и быстро докладывает обстановку. Ним Галу рассказывает последние новости. И следом, без остановки, начинает искрить идеями и стратегическими планами, как побороть врага. Причем, половина из них настолько абсурдны, что не подлежит никакой критике. Единственная здравая мысль и с ней сложно спорить: пока королева рядом с Мандрейком — его не победить. Зато Ириска, невольно прислушиваясь к бреду Нима, перестает бросать на меня взгляды, полные слез и отчаяния. И не выдержав напора глупости, вступает с ним в жаркий спор, опровергая планы один за другим. Молодец Ним, смог отвлечь девушку! Пока они спорят, Кай подсаживается ближе. — Он приходил за тобой… Мы сразу отнесли тебя в лазарет, но он пришел туда. Я решил, что в казарму он не рискнет сунуться, здесь слишком много лифманов. И приводить сюда королеву тоже не станет… Завтра праздник по поводу помолвки. Он настаивает, чтобы ты присутствовал… Медленно склоняю голову, в знак того, что принял информацию. — Как она? Он опускает голову, — все по-прежнему. Ним и Эрис возбужденно дискутируют, как нейтрализовать королеву, не причиняя ей вреда. Только так у нас появится возможность победить Мандрейка. Слушаю их краем уха, зябко кутаясь в одеяло, вперившись слепым взглядом на свои руки. Широкие запястья окаймлены багровыми, уже начинающими желтеть гематомами, кожа порезана веревкой. Тру, стараясь стереть отметины, будто это прилипшая грязь. Во что превратилась моя жизнь? Всего несколько дней назад я точно знал, как жить. Кто мой враг, кто друг. Сейчас… Запрещаю себе вспоминать, искаженное возбужденной гримасой лицо. Щека невольно дергается. — Матрикария… — перебиваю жаркие споры. — Ну, конечно, — возбужденно подпрыгивает Риса, — Матрикария рекутита… — Ромашка голубая*, — подхватывает Ним, — собранная в полнолуние обладает убийственным сонным эффектом. — А если добавить Самбукус сибирика, которая усилит действие и настоять на нектаре камышовой травы… — Эрис уже не может сидеть на месте, она взмахивает руками и возбужденно пританцовывает вокруг нас, словно пчелка-разведчица, нашедшая цветочную поляну. — Из этого выйдет очень сильное средство. Даже несколько капель способны усыпить королеву. Думаю часов двенадцать у нас будет, этого же хватит? — Отвар не навредит королеве? — уточняет Кай. — Нет, конечно. Травы не могут навредить королеве! Она просто заснет. — А если предположить, что лифман глотнет этого напитка? — продолжает он допрос. — Для лифманов это яд. Слишком сильный состав, — Риса даже не задумывается, — не мгновенный, но день, два и его действие неминуемо приведет к гибели. Мрачно переглядываемся. — Погоди, — встревает Ним, — а что если принять сперва сорбент? Что-то, что не даст отвару впитаться… — Ну-у-у, — тянет она, задумавшись, — если это будет малая доза, глоток, два не больше… и сразу противоядие. Тогда, думаю, есть небольшой шанс. — Так, со средством определились, — подводит итог Кай. — Но как заставить Тару его выпить? Мандрейк осторожен и не подпускает к ней никого. — Меня подпустит. Они замолкают, поворачивая головы в мою сторону. — Завтра… Она выпьет… - покрываю мрачную тишину. Кай нерешительно кивает, задумавшись. — Возможно это шанс. Другому навряд ли удастся подойти к королеве. Но быть может он… — Я знаю. — Никогда! - кувшин, до этого стоящий на краю стола, разбивается в дребезги. - Слышишь Ронин, никогда! Эрис напряженно замирает. Кулаки сжаты, ноздри широко раздуваются, а потемневшие глаза мечут молнии. — Я не сделаю это… Я не буду готовить этот отвар! Я не позволю тебе умереть! — Она разворачивается и зло топая ногами, выходит. Молчим, не глядя друг на друга. — Ты уверен? - сомневается Кай. Спокойно киваю. — Я увезу ее, — шепчу, помогая себе жестами, — вы займетесь поганцами. Дело осталось за малым: обсудить детали и убедить Эрис…

***

С Эрис оказалось сложнее всего. Вначале Кай долго говорил ей о дисциплине, о долге, о субординации, о необходимости, о лесе, о жителях, о совести... И снова по кругу: о дисциплине, о долге и жителях… Потом ее убеждал Ним. Нервно крутясь вокруг девушки, то взмахивая руками, то сплетая их на животе, то теребя край ее одежды или поглаживая растрепавшуюся косу что-то нашептывал, жалобно заглядывая в красное злое лицо. Я поступил подлее. Ведь играть на чувствах это подло? Даже если на кону жизнь королевы, даже если на кону жизнь всего леса. Я всегда это знал. С самого Ирискиного детства, с того момента, когда пришел к Галусу — нашему травнику и передал с рук на руки худенькую, маленькую девочку в одночасье ставшей сиротой. С тех самых пор ловлю на себе взгляд ее ярких голубых глаз, иногда грустных, иногда веселых, иногда задумчивых, бывает так, что злых, прямо как сейчас, но всегда влюбленных. Насильно прижимаю к груди эту сопящую, мокрую, злую, дрожащую девчонку. И у нас начинается немая беседа. Потому что время слов прошло - судьба уже распределила роли. — Ты умрешь, — дрожат мокрые ресницы. — Я уже умер. Она мотает головой, прижимается к груди, будто хочет проникнуть внутрь, втиснуться в самое сердце. — Ты понимаешь это, как никто другой, — глажу ее по голове, по растрепавшейся косе, — ты хороший лекарь. — Я вылечу тебя! Мне надо немного времени. Я справлюсь! — дрожащие губы, упрямо сжимаются. — У нас нет времени! — отдираю ее от своей груди, от теплого гнездышка, которое она уже успела сплести из пальцев, ладоней, растрепавшихся волос, мокрой фуфайки, стука сердца. — Риса, помоги мне… — заглядываю в ее темные, погасшие глаза. — Ты нужна мне… — Я не могу… — всхлипывает, поднимая красные, заплаканные глаза.— Понимаешь? Не могу убить тебя. Я люблю… — Тара погибает… — Тара? — выворачивается из моих объятий, сильно толкая в грудь. — Тара? — она словно задыхается, никак не может вздохнуть, ставший вмиг непослушным, тугой воздух. — Это она виновата! — Риса срывается в крик, — это она хлестала тебя плетью! Это она отравила тебя! — Обжигает взглядом, из побелевших губ срывается злое шипение, — ненавижу! Убегает, оборачиваясь, кричит, — ненавижу тебя!

***

Еще раз обговорив детали завтрашнего дня, иду искать Эрис. Куда могла убежать? Обиделась, нашла время. Может к королеве? Но Эрис не глупа, должна же понимать… Девичий визг заставляет замереть на секунду и со всех ног, наплевав на раны и слабость, бросится к источнику звука. Прямо на плац, прямо к этому чертову столбу. Она там, со связанными руками, дрожащая всем телом. Слезы текут из глаз, когда она затравленно оглядывается на стоящего за спиной поганца, поднявшего кнут для удара. Твари, порождения болотной гнили! Понимаю, что не успеваю перехватить лапу, остановить занесенный удар. Могу только заслонить спиной, прижаться к тонкой, дрожащей фигурке, обнять нежно, уберегая от жадного до крови и слез удара. С глухим стоном утыкаюсь ей в ухо, сжимая зубы, потому что плетка прошедшая по диагонали от плеча до бедра по старому, по новому, по подсохшему и кровящему, сводит на нет все долгие старания Эрис. Боль бьется в ушах, затапливают по макушку, темнотой закрывая глаза. Выгибает тело, прижимая слабостью к горячей всхлипывающей девушке, к седому столбу. Со спины смех. Поганцу смешно, мне - яростно. Мгновенная слабость, щерится клыками, выступая жаром по коже. Ловлю на вскинутую руку черные кольца нового удара. Дергаю хвост плетки, ломая равновесие. Он сам насаживается на обнаженный клинок, скользнув по инерции за плеткой. Хрипит, с глупым изумлением глядя на пронзенную грудь и оседает, вперив стекленеющий взор в серое небо. Ногой снимаю его с лезвия. С омерзением скидываю с руки хищные кожаные завитки. Других наблюдателей, щерящихся довольными улыбками, словно ветром сдуло. На них не смотрю, хватает короткого жеста в пустоту. Мгновенье, и тонкий свист стрел служит ответом. Неужели он думает, что здесь, в моем доме, можно убивать безнаказанно? — Убрать, быстро, — тихо шепчу подлетевшему лифману. Он радостно кивает, глаза кровожадно горят. — Всех? — хищно уточняет он, оглядываясь и видимо в голове уже строит план по очистке гавани от захватчиков. Наболело, натерпелось, невмоготу. — Завтра, — обещаю ему свистящим шепотом, — по команде. Лифман кивает, мгновенно исчезая. Я же срезаю веревки, подхватывая под коленки и под руки сползающую девушку, устраивая ее на своем плече. — Уже все, все, — хриплю в взлохмаченную макушку, — все прошло. Закусываю губу — в глазах снова кровавая пелена. Этак я привыкну все видеть в красном. Она обнимает, тычется мокрым горячим лицом в шею, всхлипывая и подрагивая. — Я… я… испугалась, — ревет она, прижимаясь еще плотнее. — Все прошло, — шагаю к казарме, в ушах шумят набегающие волны, с каждым шагом накатывая все выше и выше. Едва слышу путанный рассказ. — Тара, она… Я просила… Я встала на колени… Уже близко, уже не вижу — в глазах черно. Затопило с головой. Иду пошатываясь. — Она может помочь… может вылечить… — заикается Риса, — я не могу… Она может… — рыдает наша любимица. Крепче прижимаю к себе девушку — только бы не уронить. Закрываю глаза, ноги сами находят дорогу, столько лет каждый день. — Ты не понимаешь, — она перестает дрожать, отклоняется, поворачивая голову, чтобы видеть лицо, — она… подарила тебя… отдала ему… — Раздельно произносит каждое слово, — как… можно? Подарить? — серьезно смотрит в глаза. — Ронин, — шепотом, громче и громче, криком, звоном, громом — Ронин, Ронин… В ушах бьется имя, словно дятел стучит по темечку. Кто-то выхватывает девушку из рук, кто-то поддерживает меня, оседающего прямо на пороге. Из груди рвется кашель, выворачивает спазмом, горит огнем, там где сердца уже не осталось, где пусто и гарко. По подбородку течет… снова кровь… выкрашивает алую дорожку на бледном, сухом, словно прошлогодний лист, лице. Шурх — мазнули алой краской. Скрючиваюсь, зажимая пустоту в грудине. Демоны нападают, демоны атакуют, шепчут, кривляются, зовут. Стираю с лица, не вижу, чувствую — грязь, гниль сочится между пальцами из разреза щеки, изо рта течет, душит, не давая вздохнуть, выкашливается сгустками, шумит голосами в ушах. А она... снова улыбается. Подходит, вихляя бедрами, за рукой тянется плетенный хвост. Лицо белое-белое, два ярких кровавых пятна губ и темные провалы глаз. Пошло, гадко облизывает губы и тянет медленно, — Ро-о-онин. — Потерпи… — шепчу ей в лицо, в темные провалы глаз, — я приду. Завтра… Я помогу. Хочешь — накажи, хочешь — убей, — протягиваю клинок, — только дождись.