Сирота двугорская

      В маленьком холле перед окошком вахтёрши второго общежития творилось форменное светопреставление. Кто-то рыдал, кто-то громко спорил, разговоры по мобильным телефонам смешивались с громким голосом, оглашающим какой-то список, некоторые ребята метались с безумными глазами среди толпы, сжимая в руках остатки своего скарба, которые удалось спасти. Замерев возле самой двери, Анна в ступоре уставилась на этот базар. Критически оглядев свою недавнюю пассажирку, Владимир властно взял её сзади за плечи и повёл сквозь толпу ближе к вахте, где размахивал бумагами какой-то тип неопределённого возраста с дурацкими тараканьими усищами.       – О, Платонова! Явилась. А мы уж думали, искать нам тебя под руинами.       – Не дождётесь, – едва слышно буркнула Анна себе под нос и взяла из рук усача кипу макулатуры.       – Так, Платонова Анна, первый курс, записывайся по видам утраченных документов. Первый список – паспорт, дальше студенческий билет, потом зачётка. Ещё отдельные списки на прочее: справки об инвалидности там, пенсионные удостоверения, по потере кормильца и так далее. Ясно?       – Ясно, Карл Модестович.       Анна отцепила прикреплённую к бумагам ручку, сразу перевернула два первых листа. «Ага, паспорт и «студень» с собой в пакете», – подумал Корф. В списке на восстановление зачёток девушка вывела ровным, красивым, несмотря на стрессовую ситуацию почерком: «Платонова Анна Петровна, номер группы, филологический факультет». Перевернув лист, стала заполнять графы в одном из списков на «прочее»: «Пенсионное удостоверение по потере кормильца». «Глупая формулировка, – равнодушно подумал Владимир. – Хотя им сейчас тут не до правильных формулировок. Болванки списков оперативно подготовили – уже хорошо». Тем временем Анна аккуратно заносила данные. «Степень сиротства: полное. Лицо, степень родства, в связи с утратой которого назначена выплата: 1.Платонов Пётр Михайлович, отец. 2.Платонова Марфа Егоровна, мать».       Корф невольно присвистнул. Коллега по несчастью, значит. Только ему, когда он в один момент лишился родителей и единственной сестрёнки, стукнул уже полновесный четвертак, а этой крохе… Сколько ей – семнадцать, восемнадцать? Не больше. И он понял, что не отойдёт от неё ни на шаг, пока не убедится, что у девчонки всё в порядке.       Тем временем обладатель тараканьих усищ вещал тоном верховного главнокомандующего, пытаясь перекрыть общий гвалт:       – Экзамены для пострадавших переносятся на осень. Учебники, у кого сгорели, получите позже. Информация будет в деканатах и на стенде библиотеки. Те, кому есть куда уехать, записывайте данные мест убытия. Кому идти некуда, оставайтесь на месте. Организуем вам ночёвку в спортзале. Попросим спальные мешки в туристическом клубе или у МЧС-ников. Вопрос сейчас решается.       Облегающе-обтянутая девица, что разговаривала с Анной у горящего здания, возмущённо затараторила:       – И сколько он будет решаться, Карл Модестович? Сегодня мы где ночевать будем? И на чём? В спортзале на голых досках? Все бока ведь отдавим!       – Спокойно, Пенькова, не шуми! – попытался осадить Карл Модестович скандалистку. – Лично тебе, чтобы ты не помяла свои формы, за которые так беспокоишься, я из собственного дома раскладушку принесу. Только не устраивай мне тут плач Ярославны.       Студенты захихикали над раскрасневшейся от досады Полиной. Откуда-то сзади озорной голосок предложил:       – А вы Польку себе домой лучше возьмите, чем раскладушку в спортзал переть!       Тут уж краской залился Карл Модестович:       – А ну цыть мне, юмористы! Я человек солидный, не хватало мне ещё слухов всяких. Надо же, студентку домой…       Но кошачья улыбочка и сальный взгляд на аппетитные прелести Пеньковой очень даже расходились со словами усатого «повелителя раскладушек».       – Так, продолжим. Вот чистые листы, записывайтесь, кому ехать некуда. А сюда – кто куда поедет и телефоны свои для связи, если что по экзаменам изменится.       Анна встала позади Пеньковой, явно собираясь претендовать на спальный мешок в спортзале. «Так, с тобой всё ясно, Платонова Анна Петровна, первый курс филфака», – мысленно констатировал Владимир и подхватил девушку под руку, увлекая в толкучку вокруг второго списка.       – Куда вы меня тащите, мне нужно записаться!       – Не волнуйся, не записанная не останешься, – подбодрил Корф, ловко выудил из мешанины рук и голов начатый список, быстро внёс её фамилию и имя, свой адрес в Двугорском и протянул ей: – Телефон свой пиши.       Анна уставилась на него, не мигая. По выражению её лица можно было предположить, что она близка то ли к обмороку, то ли к истерике.       – Что это за адрес?       Корф автоматически выдал самую свою обезоруживающую улыбку, которую частенько использовал на переговорах, когда пытался показать собеседнику свою кристальнейшую честность.       – Это адрес одного очень красивого дома, где найдётся отдельная гостевая спальня для несчастной погорелицы. Или предпочитаешь ночевать на дощатом полу вашего спортзала?       Не успела Анна в ответ и рта раскрыть, как пухленькая девчушка в крупных веснушках, с толстой русой косой через плечо, задорно блеснув жемчужной улыбкой, подмигнула Корфу:       – Вот меня бы такой красавчик с собой позвал – ни секунды бы не раздумывала! Так что, подруга, не теряйся!       – Ну так что? Спальник в спортзале или нормальная спальня и санузел со всеми удобствами? – заглянул Владимир Ане в лицо своими колдовскими глазами.       Настороженность во взгляде девушки подсказала причину сомнений. Наклонившись к самому её уху, Корф опалил висок бархатным шёпотом:       – Комната закрывается на ключ. Раз. Ни одну женщину в жизни ни к чему не принуждал. Два. И я тоже сирота. Мои родители и сестра погибли два года назад. Три. Телефон писать будешь?       Анна сама не заметила, как вывела напротив своей фамилии номер мобильного.       До машины шли молча. Галантно подсадив барышню и усевшись сам, Владимир спросил:       – Твои давно умерли?       – Скоро десять лет. Сгорели вместе с домом, – предвосхищая следующий вопрос, добавила Анна. – Я в летнем лагере была. Меня первый раз в жизни отдыхать отправили. Мне там так понравилось – весело, друзей новых много, интересно очень было. А когда все садились в автобусы, чтобы обратно ехать, за мной машина пришла, из опеки. И прямо из лагеря в интернат увезли. Вот так.       Анна рассказывала тихим безжизненным голосом, без всяких эмоций. Владимир как никто понимал: отболело. Давно отплакано, пережито и уложено в тот закуток души, где меньше всего чувствуется. Откровенность за откровенность – он не стал дожидаться встречного любопытства:       – А мои родители с сестрой на машине разбились. Погибли сразу все на месте. И отцовский водитель.       – Скучаете по ним?       – Конечно, – кивнул молодой человек, смиряя всколыхнувшуюся боль. – Ладно, давай не будем больше о грустном.       – Давайте, – послушно, но довольно отстранённо кивнула Анна.       - Знаешь, я что-то проголодался уже. Не возражаешь, если мы куда-нибудь заедем перекусить? Хоть Варвара и не любит, когда я «слоняюсь по всяким общепитам», по её выражению, но до дома я не дотерплю. Дальше по улице торговый центр, там пиццерия на втором этаже. Ты не против пиццы или на диете?       Аня покачала головой.       – Я не на диете. Пусть будет пицца, всё равно.       – Э, а ну-ка чего это ты нос повесила, Анна Платонова? Подумаешь, пожар в общаге. Конец света, что ли?       Лихо вывернув на главную дорогу, Корф понёсся к торговому комплексу.       – Ты на большой скорости ездить не боишься? Может, сбавить?       – Нет, всё в порядке. А Варвара – это кто?       Водитель немедленно расплылся в широкой улыбке.       – Варвара – это ангел-хранитель нашего дома. Вообще, она когда-то устроилась к нам кухаркой. Но как-то незаметно стала домоправительницей, мамкой-нянькой нашей с Лизаветой, умом, честью и совестью всея особняка. А после гибели моих… Варвара – единственный близкий человек, который у меня остался.       – Значит, вы живёте в особняке, у вас есть домоправительница, у вашего отца был личный водитель… А вы кто?       Пытаясь пристроиться на парковке у торгового центра в узком пространстве между двумя криво поставленными кабриолетами «а ля моя хозяйка блондинкО», Владимир ответил односложно:       – Я? Человек.       – Это понятно, – не отставала от него Анна, покидая автомобиль. – Но у человека же есть образование, профессия, род занятий. Имя и фамилия, наконец.       Сделав несколько шагов от стоянки к входу, Корф будто бы наткнулся на невидимую стену и поднял на девушку чистейший взор, полный почти искреннего раскаяния.       – Простите великодушно, мадемуазель! Я не представился. Меня зовут Владимир.       – Владимир… а дальше? – не унималась девушка.       – Что – дальше?       – Ну, фамилия, род занятий. Вы предложили мне пожить у вас, а я ничего о вас не знаю. Это же как-то… ну, неправильно.       Воспользовавшись тем, что им пришлось миновать многолюдный центральный вход, а потом подняться на эскалаторе, Корф предпочёл отмолчаться и лишь в высшей степени куртуазно поддерживал барышню под локоток до самой пиццерии. Народа там было на удивление немного, и спустя несколько минут молодые люди уже сидели за столиком с горячей пиццей «Маргарита» и зелёным чаем с ванилью – их вкусы в еде чудесным образом совпали полностью.       – Простите за настойчивость, Владимир, вы не хотите называть фамилию? Поймите меня правильно, но это несколько настораживает.       Ухмыльнувшись одним уголком губ, мужчина молча достал из барсетки визитку.       – Держи, любопытина. Тут тебе и фамилия, и род занятий, и источник дохода на особняк, водителя и кухарку.       Прочтя визитку, Анна уставилась на него, как на марсианина.       – Корф? Вы Корф? Гендиректор «КорфЪ-банка»? А Иван Иванович? Ах, да, два года назад, конечно… Простите, сразу не сообразила.       Владимир мгновенно сделал охотничью стойку:       – Ты что, знала моего отца?       – Нет, не то чтобы знала… Просто незадолго до того, как родители погибли, моей маме сделали сложную операцию. У неё внезапно заболело сердце, папа повёз по врачам. Сказали, нужно срочно оперировать. В очередь вставать – мама могла не дожить. А на коммерческой основе оперировать нужны были такие деньги, каких нам в кредит и за сто лет не вернуть. Папа даже в банк не пошёл, смысла не было никакого. А к Ивану Ивановичу решил обратиться от отчаяния, может быть, умный человек посоветует, что можно сделать, если нужна такая сумма, что о кредите даже и речи нет. А Иван Иванович просто взял и оплатил моей маме операцию. Без всяких условий. Подарил моей маме почти год жизни, ничего не попросив взамен. Кто знал, что жить ей оставалось так мало… Понимаете, для меня ваш отец… Он…       – Понимаю, – без сомнений кивнул Владимир. Немного подумал и спросил: – А почему твой отец именно к моему пошёл?       Анна пожала плечами:       – А к кому ещё? Не знаю, как сейчас, а тогда у нас в Двугорском ваша семья считалась самой уважаемой.       Корф поперхнулся пиццей.       – Так ты местная, то ли? Из Двугорского?       – Да. А что?       - Вообще-то ничего. Просто не ожидал. Ну вот, значит, ты уже знаешь, где теперь будешь жить. Корфовский особняк помнишь?       Девушка лишь пришибленно кивнула и вернулась к еде.       – Не понял, – прищурился Владимир, – не наблюдаю энтузиазма ни на лице, ни в осанке, ни в аппетите. Разочарована перспективой жить в доме Ивана Ивановича? Я думал – наоборот, обрадуешься.       – Я радуюсь. Правда. Просто… Так нахлынуло всё как-то.       Ещё раз понимающе кивнув, молодой человек заметил, как Анна зябко повела плечами. «А ей и накинуть на своё лёгкое платьице нечего. Так, стоп. Теперь, выходит, у неё вообще ничего нет. Ни зубной щётки, ни кофточки, ни тапок домашних. Всё сгорело в общаге. Ей из купальника дома переодеться тоже не во что будет. Та-а-ак, это мы удачно в торговый комплекс заехали!»