Сирота двугорская

      Забрать с собой Никиту на завтра не представлялось возможным – сам же дал ему задание свозить Аню по делам её наследства. Всю дорогу до банка, пока голова была свободна от рабочих вопросов, Корф с мрачным удовлетворением занимал себя фантазиями о том, как его водитель оказывает знаки внимания Ане, поддерживает за ручку, подсаживая в машину, приобнимает при каждом удобном случае и… В какой ситуации Аня могла бы позволить себя поцеловать, Владимир с ходу придумать не смог, но эта мысль наполнила его желанием дать парню в морду. «А с чего бы это? Анна свободна, никому ничем не обязана, у Никиты вроде тоже нет девушки. Что им мешает? К тому же сам-то не знаешь, что делать, если очаруешь девочку. Так хоть другому дорогу не засть. И не бесись, раз уж не твоё – так не твоё. Но как же хочется-то!» На этой коде Владимир обнаружил, что уже стоит на парковке для сотрудников банка.       Возможно, к лучшему для него день сложился так, что вздохнуть было некогда, не то что о чём-то постороннем подумать. Центробанковские проверяющие будто задались целью вывести Корфа из терпения и заставить его просто-напросто взорваться и спустить их с лестницы, предварительно свернув шеи. Наташа уже всерьёз подумывала, не сбегать ли в кабинет к отцу за успокоительным. Но в итоге всё обошлось. Главное влияние на решение не выискивать далее каких-нибудь скрытых махинаций оказала та самая «аналитичка», которую скрупулёзный Миша Репнин отправил шефу по внутренней почте, когда москвичи уже поднимались по лестнице, а Владимир отправил на принтер за секунду до того, как подняться из-за своего стола навстречу высоким гостям. Проводив «кровопийц» восвояси, руководство единодушно решило засим закончить рабочий день – сил не было ни у кого. Так рано в будний день, даже раньше своих служащих, Владимир не уезжал домой ни разу за все два года руководства. Едва лишь уселся в автомобиль, вернулись мысли, терзавшие его в дороге утром. Чертыхнувшись, Корф повернул в сторону одного из популярных заведений – вышибать клин клином.       Вот уже вторую неделю хозяин не ночевал дома, только заезжая по утрам переодеться перед работой. Был хмур, молчалив, явно плохо и мало спал. Варвара, глядя в окно на отъезжающий внедорожник, крестила его и шептала с каждым днём всё истовей: «Храни тебя Господь, Володенька». Никита хотел было доложить, что узнали по поводу Аниного наследства, но понял – хозяину вообще нет дела ни до чего, связанного с домочадцами. Корф находился в пошлейшем низменном загуле: после затяжного рабочего дня с гудящей под вечер головой ехал в какой-нибудь клуб, присматривал девчонку посмазливей. Если приглашала к себе – ехал на всю ночь, на рассвете мчался в Двугорское привести себя в порядок – и снова на работу. Даже в воскресенье, чем напугал непривычную к такому рвению охрану. Отец всегда говорил, ссылаясь на генетически заложенную немецкую педантичность: «Если у тебя остаются на выходные незаконченные дела – значит, ты плохо работал в будни».       Прозрение пришло внезапно.       Северную столицу ещё с полудня накрыло плотной стеной июньского ливня. Струи становились всё холодней, рассеивая надежды горожан на солнышко после дождя. Корф ехал с очередной девицей вечером куда-то в сторону Кировского завода. Автомобильные дворники с трудом справлялись с потоками на стекле, но водитель упрямо давил педаль газа под вопли вмиг протрезвевшей от такого адреналина пассажирки. Внезапно в мутных дождевых потоках почудились знакомые черты. Показалось, что в сиянии отблесков встречных фар мелькнула златовласая головка, а испуганные, молящие глаза словно просили о чём-то. Круто вывернув руль, Владимир вильнул к правому ряду и резко остановился в сантиметре от тротуара.       – Псих! Придурок! – заверещала девица и выскочила в сизую дождевую пелену.       Спустя десять секунд послышался такой жуткий визг и скрежет, какой не смог бы заглушить даже работающий двигатель. Впереди, там, куда за полминуты до того не доехал Владимир, произошла страшная авария: нахал на «Лексусе», не желая пропускать на обгоне «какую-то» «Мазду», подрезал путь водителю, который из-за этого врезался в бок «Камаза». Удар был такой силы, что зад грузовика повело и он встал перпендикулярно, перекрыв сразу две полосы. Весь нос «Мазды» смялся так, что о выживших на передних сидениях не было речи. Поняв, что на месте пострадавшей машины только что должен был промчаться его внедорожник, Корф вышел и в шоке уставился на произошедшее. «Надо, наверное, вызвать кого-то», – медленно шевелились мысли. Но выскочивший из «Камаза» водитель уже куда-то звонил.       Чудом, не иначе, избежавший только что смерти мужчина медленно сполз спиной по мокрому боку своего «железного коня» на корточки, подставил пылающее лицо под холодные струи. «Спасибо тебе, Анечка. Ангел…»       Сколько он так просидел, не чувствуя мокрого холода, Корф не знал. В себя пришёл от резкого клаксона и обращённого к нему крика из притормозившего рядом «Рено»:       – Мужик, ты в порядке?       Он пару секунд помолчал, восстанавливая ориентацию в пространстве, затем поднялся, благодарно махнув неравнодушному водителю:       – Нормально.       Дрожащими руками завёл мотор и двинулся в правом ряду в направлении Двугорского.       Только увидев огни родного дома, Владимир осознал, как замёрз и устал. Первая мысль – хорошо бы в баньку. Но её пока протопишь, это долго. В уютное тепло хотелось быстро, сразу, немедленно. Ладно, можно включить электронагреватель сауны – современная техника сделает своё дело безотказно, хотя такого наслаждения, как от настоящей русской бани на дровах, с берёзовым веничком да эвкалиптово-пихтовым духом, от скандинавского изобретения Владимир никогда не получал.       Не желая никого из домашних тревожить своим бледным видом, прошёл сразу в «банно-прачечный» пристрой, благо халаты и полотенца там были наготове всегда стараниями вездесущей Варвары и приходящих трижды в неделю горничных. Включил в коридоре на электрощитке нагреватель сауны – через пять минут температура достигнет установленного в настройках уровня, а пока можно заглянуть в баню. Пусть в холодную, нетопленую, но Владимиру захотелось хотя бы вдохнуть атмосферу лиственничной обшивки стен, каменной печи, берёзовых и пихтовых веников с можжевеловыми веточками, висящих у входа.       В предбаннике горел свет. «Вот разгильдяйки, надо Варваре на них нажаловаться, пускай разнос устроит», – хмыкнул хозяин в адрес приходящей прислуги и потянул на себя тяжёлую, добротную, плохо поддающуюся дверь бани. В глаза ударил свет, пар, жар и… сияние молочно-белой с розовыми следами веника блестящей кожи идеально сложенного девичьего тела. Стоя лицом к двери, Аня скручивала на затылке узел из вымытых волос, довольно потягиваясь гибкой кошечкой. Увидев ошалевший жаркий серый взгляд, с визгом кинулась за Варвару, стоящую рядом в длинной белой рубахе, готовя в кадке воду с отваром трав для ополаскивания роскошной гривы своей подопечной.       – Чур тебе, охальник, дверь-то закрой, весь жар выпустишь! – погрозила Владимиру кулаком кухарка, но невольно улыбнулась, видя какое неизгладимое впечатление произвела Анечкина красота на видавшего виды Казанову.       Потряся головой, как намокший пёс, мужчина машинально захлопнул тяжёлую дверь и шумно выдохнул. Постоял немного, приходя в себя и выравнивая дыхание. В полном смятении чувств вышел и отправился в дом, по пути отключив сауну. В ванной встал под обжигающе-горячий душ и долго стоял неподвижно, смывая не только ужас едва не задевшей сегодня крылом смерти, но и всех дней, что промелькнули, едва замеченные, в жутком угаре саморазрушения.       Рассеяно водя расчёской по блестящим прядям, Анна думала о том, как же странно устроено человеческое сердце. И чего её сердцу неймётся? Есть человек, который с неё глаз не сводит с самого первого момента. Серьёзный, добрый, по всему видно, что надёжный. Когда с ним разговариваешь – будто с родным, словно не две недели знакомы, а сто лет. Открытая душа, чистый взгляд. Так посмотрит иной раз – у другой девчонки сердце бы в пятки ушло, а потом колотилось бы зайчонком долго-долго. А ей становится грустно. Грустно и стыдно. Ведь сердце молчит. А вот биться барабанной дробью начинает, когда видит совсем другой взгляд. Тот, что последние дни наполнен тяжёлым свинцом. Стоит только увидеть глаза… Да и не увидеть, услышать знакомые шаги в коридоре или даже шум подъезжающего внедорожника – и сердце колотится так, что дышать больно! Конечно, нищая сирота банкиру не пара, что о нём мечтать, но разве же сердцу прикажешь? Хоть он вовсе не смотрит теперь в сторону своей гостьи, проходя рано утром к себе и распространяя по коридору запах вчерашнего алкоголя и чужих духов, но один только звук усталого бархатного баритона «Доброе утро, Варя» – и конец покою девичьего сердечка. И напрасно уговаривать глупую мышцу, перекачивающую кровь, что каждую ночь, которую твой красавец-благодетель не проводит дома, он коротает в объятиях женщин, с которыми… Дальше додумывать Ане было так стыдно, что горячая волна захлестнула от макушки до самых ступней. И снова вспомнился сегодняшний взгляд его через приоткрытую дверь бани. Как отличался он от хмурых утренних… Да что уж там, как небо и земля отличался! Прижавшись к Варвариному боку, она долго унимала дыхание, сбившееся от ощущения того, как смотрели на неё серые глаза. Жадно, горячо, будто впитывая через зрачки всю её, до самой души… Ох, от одной только мысли что-то горячее вновь скрутилось тугим узлом чуть ниже пупка… Дыхание Анны опять стало неровным, рука до боли стиснула ручку расчёски. Захотелось откинуться на подушку, закрыть глаза и вспоминать, вспоминать, бесконечно вспоминать те секунды, когда он смотрел на неё, как на Женщину – глазами Мужчины.       Третью ночь подряд Владимиру снился один и тот же сон. Подрагивающий неверный свет свечи – и в его мерцании лица родителей. Они склоняются над его постелью, ласково улыбаясь, как в детстве, когда заходили перед сном пожелать спокойной ночи. Мама что-то говорит отцу, с одобрением поглядывая на любимого сына, он отвечает согласно, но Владимир не слышит ни звука, видя лишь движения губ. Сам он не может раскрыть рта, как ни старается, словно на его уста неведомый маг наложил непреодолимую печать. Мужчина пытается встать, но остаётся неподвижен, не чувствуя своего тела, он будто бесплотный дух. Родители, продолжая беседу, поворачиваются к кому-то, стоящему позади. Спиной к ним стоит девушка. Блондинка. Длинные распущенные волосы. На ней будто есть какая-то одежда, но сквозь прозрачную ткань видны все линии точёной фигуры. Лиза? В чём это она? Девушка плавно поворачивается, ласковая, манящая улыбка на её устах, в руке свеча. И вдруг Владимир видит, что свет её озаряет совсем другие черты – Анна! Невесомые одежды окутывают её мерцающим тёмным облаком, но не мешают мужскому взгляду наслаждаться красотой и изяществом нежных изгибов. И в этот миг к нему возвращается ощущение собственного тела – жаром по венам, пересохшим ртом, невероятной силы физическим влечением к девушке, что незаметно приблизилась к кровати, и уже можно вдохнуть аромат её кожи, волос, почувствовать тепло её присутствия. Владимир протягивает руку, чтобы коснуться хрупкой ладошки… и просыпается.       Ощущения, которые он только что испытывал во сне, так ярки и сильны, что на лбу испарина, дыхание тяжело, в висках гул, а… хм, влечение никуда не делось. Не к месту вспомнилось, что Аня сейчас совсем рядом, за стеной. О не-е-ет… непереносимо! Срочно в душ, иначе не уснуть. Немного успокоившись под освежающими струями, вернулся в постель. Взгляд на часы – 2:47. Самое отвратительное время – Час Быка, пора смертей, тяжёлых дум и неверных решений. Теперь вряд ли так просто снова уснёшь. Но за рассуждениями о том, от какого такого неправильного решения пытаются предостеречь родители, Владимир незаметно задремал.       Из царства Морфея он вынырнул внезапно, тревожно, с ощущением чего-то неправильного. Цифры на будильнике показывали, что пропустил звонок на 20 минут. Ох, рота, подъём! Когда Корф через две ступеньки сбегал вниз, блондинистая макушка проплыла в направлении кабинета. Анна каждый день после завтрака садилась к компьютеру и усердно занималась по электронным версиям учебников, конспектируя подсказанным Никитой способом.       Из кухни доносились голоса кухарки и водителя.       – Ох, не знаю, сердешный, что тебе и сказать. Вижу я, вижу, что сердце твоё к Аннушке потянулось.       «Вот и всё. Поманила жар-птица, да и упорхнула в чужие руки, – печально подумал мужчина, остановившись. – Пока одни маются дурью по клубам, другие на феях женятся. Что?! Блин, совсем ты уже со своей глазастой ведьмой с катушек съехал, Корф! Тоже мне, жених недоделанный выискался».       Никита тем временем делился с тёткой сокровенным:       – Только вот она улыбается мне грустно как-то. Будто извиняется.       – А чего ж ей особо веселиться-то. Семьи нет, дома нет, в чужих людях живёт из милости. Даже если и полюбит, то куда ей без работы и образования-то, мужниной семье на шею?       Сердце Владимира больно сжалось. И впрямь – ни в чём, конечно, Аня теперь не нуждается, но как и кем чувствует себя в его доме?       – Так я же ведь готов полностью об Аннушке заботиться, ни в чём её не обижу.       – Да я-то знаю сердце твоё золотое, Никитушка. А она не привыкла, видать, к добрым-то людям. И твою заботу не привечает, и на Володю глядит с опаской, хоть от него только хорошее и видела. И то, видать, пусть и мала девка, а бабья чуйка-то есть.       – Ты о чём, тёть Варь? – голос Никиты посуровел.       – Да всё о том же, горемычный ты мой, – вздохнула женщина. – А то не видно, что хозяин наш на гостью свою глаз положил? Ты ж знаешь, Володька с юнца ещё умел девку любую охмурить. Так вот и выходит, что не тебе решать, какая судьба нашей Аннушке выйдет, – вновь вздохнула сердобольно Варвара.       «Ошибаешься, родная, – горько ухмыльнулся Владимир, – нет мне возможности её судьбу решать». Не имея ни малейшего желания встречаться сейчас ни с Никитой, ни с Варварой, уехал в банк без завтрака.