Апельсины и Васильки

Вокруг завывали волки. На их белой шерсти серебрился лунный свет, игрался бликами в желтых огоньках глаз и лучиками, будто руками, каждого обнимал за вытянутую морду. В теле животного кипел страх. По шерсти дыбом проносились буйные крики сов и ворон, хруст снега и тихий шепот леса. Ветер беспокойно гудел, предсказывая беду. Однако вокруг — ничего, кроме крючковатых теней деревьев и голубого снега. Но стоило ли опасаться тогда? Может, расслабиться и погрузиться в снежную пушистую пучину, сложив к макушке лапы? Но нет, паника не отпускала. Она в груди разгоралась небесным костром и вот-вот могла разорвать легкие и ребра. Как это называется? Не предчувствие ли? Такое, которое живет в глубине, редко приходит на помощь, но если пробуждается, не ошибется никогда? Оно. Бушевало внутри, свистело снаружи, предупреждающе тихо, а с другой стороны, непростительно громко для тонких барабанных перепонок. То давило на уши, то успокаивалось ненадолго. Плач. Протяжный и дикий, сливаясь с шумом предчувствия и беспокойного сердца, заставил хлюпать из ушей кровь; жидкость, багровея на снегу, тоже серебрилась в лучах луны. Но стая, отчего-то разгоряченная видом своих ран, бросилась на звук. Страх ушел, а на его место встали любопытство и несерьезность. Эти белошерстные создания и засмеялись бы, будь они людьми. И чем их так забавлял звук рыданий? Ведь, по сути, чуткое предчувствие предупреждало именно об этой опасности, об этих шумных слезах. Так чего они не убегут прочь, не скроются в голых сплетениях черных ветвей? Ан нет, тянет их бешеный пыл дальше, к человеку. Слышно, как его теплые слезы капают с щек и, в секунду застывая на холоде, с чистейшим звоном тонут в снегу. Отчего же вы, волки, не страшитесь, отчего не топчетесь на месте, а несетесь, не раздумывая, ветром?.. «Это словами не объяснить», — точно голос альфы ворвался в сон, и его тело, и сознание пробудились посреди темного молчаливого мрака. Волосы, собранные в косу, поднялись тотчас за ним, подлетели вверх и, изогнувшись волной, упали. Открыв глаза и скинув покрывало, Альберт встал; тело обдало бичом ветра из настежь раскрытого окна. Впрочем, это заставляло желать большего: хоть даже встать перед ним, нежели закрывать. Все равно погода благодатная: воздух бури не поднимал, а романтика требовалась срочно и в огромных количествах. Точно он почувствовал этот запах васильков, лютиков и кипрея на своей коже сквозь сон. Все в его сознании перевернулось. Он желал петь до хрипоты, танцевать и безумно шастать под его окном… А уж как обнять и залезть в пшеничные прядки волос, насквозь пропитанные волшебным ароматом молодого — усеянного цветами и ягодами — поля! И отчего он думал, что ему понравится черноволосый хлипкий мальчик с огромными — на пол-лица — глазами? Отчего так слепо в это верил? До этого с завидной частотой маячившие перед глазами черные пряди он теперь не любил. То-то в голове, когда Альберт закрывал глаза и проваливался в дремоту, этот хрупкий, невинный образ перекрывал другой. Совсем не типичный, дерзкий, стойкий и как будто с дальнего юга. Южане отличались и смуглой кожей, и светлыми волосами с еле заметной рыжинкой, и блестящими кое-где зеленым карими глазами. Почему-то раньше альфа не задумывался, что когда он смотрит на них, то невольно, глубоко внутри, завидует. И восхищается свободной красотой. Натаниэль. Пожалуй, он всем своим видом воплощал свободу, которой так не хватало Альберту. Первозданную и фундаментальную, как ветер или воздух. Последний нередко и совершенно несправедливо считают аллегорией на легкомысленность, нежность и ласку. Все отчего-то забывают, насколько воздух бывает кровожаден и жесток. Забывают, что именно он — первый в мире садист. Он рождает холодные и буйные ветры, мокрые снега, дожди, жестокие бури и смерчи. Он валит могучие дубы, выдирая их с корнем, он ломает их ветви, он разрушает дома, рвет провода и разносит огонь. Воздух тешится мыслью, что он легко и в один момент может погубить тысячи, ограничив доступ к своему кислороду. Однако прежде всего воздух — символ свободы. Почему? Пожалуй, потому, что это единственная стихия, которую человек еще не укротил. Он научился тушить пожары, защищаться от огромных волн океана, по земле ходит и спокойно живет. Каждую силу он всячески использует для своих нужд. А что воздух? Единственное, что можно с ним сделать — послать с бумаженкой голубя или собрать дождевой воды. Воздух свободен, как никто другой. Он — Вседержитель. Не было бы без воздуха небес, ни Солнца с Луной, ни земли, ни звезд. Все они подчиняются его воле. Все — его марионетки. Натаниэля так и подмывало назвать «пташкой», но альфа еще сомневался. Неожиданно Альберту вдруг пришло в голову: «Я буду называть его Солнцем». — Точно. Солнцем. — Улыбнулся себе и отошел от окна. Он всем своим друзьям, родственникам и знакомым давал прозвища. И даже Натану, который терпеть их не мог, было не избежать коварной участи. *** Он, уже бодрячком, вышел на кованый балкончик, вход на который загораживали прозрачно-серебристые шторы; они поблескивали розоватыми всполохами неба. Ветер, только юноша зашел, вздул подол его белой ночной рубашки с кружевом. Босые ноги пронзил холод стекла, будто на ране, кровоточащей и горящей, разлился подтаявший лед. Окунуть бы так все тело, чтоб под струей воды кожа вновь расцвела, а тягость ушла, смытая живительными каплями. Он помнил, как его бодрил по утрам ледяной душ. Впрочем, здесь все по-другому: он не знал, где находится ванная или уж просто вода. Оставалось только подышать свежим утренним воздухом, запахом инея и блестящего рыжим снега. Возможно, холодные бичи ветра тоже смогли бы пробудить его ото сна. А на морозном воздухе было действительно холодно: одно его кроткое касание вызывало долгую и крупную дрожь. Тогда, смяв весь снег, что лежал на чугунном заборчике, он принялся растирать комком лицо и руки. Конечно, царапало знатно и больно, кожа на щеках раскраснелась, но омега особо не парился по этому поводу. Надо проснуться — получите и распишитесь. Сбросив оставшийся снежок на землю, юноша взглянул в небо, чуть наклонясь над чугунной решеткой. Рассвет сегодня был определенно красив. На востоке горело ярким оранжевым, а затем, словно растворяясь в сероватой дымке, разливалось по небесной глади светлым розовым, медленно переходящим в серо-голубой. Как живо сгорало это солнце, какой благостный свет посылало к земле! Его блики играли на коричневых ветках когда-то цветущего сада вишни, на снеговых шапках возвышающихся впереди башенок, на витражных оконцах и нижних балкончиках, еще меньших, чем этот. Рыжий шар, частично скрытый горизонтом, был будто апельсин. Этот фрукт парню удалось попробовать лишь однажды: на ярмарке их, вроде бы, раздавали. Он помнил, как кислый вкус щекотал язык, нёбо, обжигал обветренные и больные язвами губы, однако апельсиновых долек хотелось еще и еще. Не заменить было той сладости, которая разливалась от него по горлу. Можно ли вот так просто и солнце попробовать, поймав лучик на языке? И вот смеху будет, окажись его вкус таким же, апельсиновым! Проснуться, наконец, ему удалось. Холод же стал настолько нетерпим, что ноги сами несли глупое тело в комнату, к теплу и пуховому одеялу. Сознание им упорствовало, все думая над вкусом солнца и ветра. Омеге почему-то казалось, что его порывы вкуса жженого сахара и хрустящие. Попробовать бы, попробовать!.. Натану потребовалось минут этак пять, чтобы понять, откуда берутся такие фантазии, и незамедлительно уйти в комнату. Живот заурчал. Или знати положено спать до полудня и завтракать к двум? Тогда жизнь в этом дворце окажется более невыносимой, чем Натан думал раньше. Правда, такое положение дел показалось ему забавным: когда же этим дворянам плести заговоры, если большую часть дня они спят? Он улыбнулся про себя и кинул еще один грустный взгляд на балкон. Солнечные зайчики прыгали по занавесям и переливались, когда те начинали двигаться от ветра. Красиво. Опять ему захотелось выйти. Щеки горели и щипали, отнялись пальцы, но что с того? Настроение у него было такое, грустное и романтическое. Ведь он потерял свою старую жизнь раз и навсегда. Подумать тошно, «потерял»… Он насколько привык к тому простому существованию, изредка разбавляемому весельем и смехом, к постоянно колющему в груди сердцу и приступам хандры, что считал это потерей и настоящим проигрышем. Горько хохотнул, запустив в волосы пальцы: — Ха, жизнь моя бедная и ужасная! Может, мне стоит пока одеться и пойти на разведку? Потому что голодать чего-то не хочется. Надеюсь, хоть одежда здесь на меня найдется. Вон в какую пижамку разодели, не пожалели денег. Хотя она вполне может быть чей-то. А, какая разница! Шкафище, что ж ты в себе такого скрываешь? Он старался подбодрить себя, как мог, но ловил в словах явную ложь. Зато ком в животе, казалось бы, ушел. Только иногда, при излишне глубоких вдохах, отдавался болью. Истеричные и буйные эмоции остыли и уступили место разуму. В его положении кричать и от всего отбиваться было глупо и неоправданно. Кто ж его теперь выпустит из дворца? Он же Истинный самого Его Высочества, должен визжать от счастья, какой муж ему достался! Богатенький, загадочный и все-таки красивый — настоящая вторая половинка. Нет, Натан, конечно, не мог спорить и сейчас даже радовался своей несказанной удаче, но… была одна крохотная проблема. Ему все еще семнадцать лет. А кто в этом возрасте может чувствовать запахи? Ему в голову прийти не могло, что принц выберет его, того, кто должен был всю жизнь провести или на улице, или в публичном доме. Того, кто родился в сточной канаве, кто если и мог находиться в высшем обществе, то только как шут. Если судьба решила так над ним посмеяться, то шутка вышла неудачной. Жизнь любила над ним глумиться. Любила забирать все самое близкое сердцу и взамен давать что-то второсортное. Считайте, парень никакого особенного чувства к Альберту не испытывал, а тот ведь наоборот! А когда чуешь запах своего партнера, тут же осознаешь, насколько влюблен. Один запах! Его Высочество, думается, уже по омеге с ума сходит. А у того были особенные представления о любви. Если во всем остальном мире принято считать, что любовь — это страсть, буря эмоция, дикая гонка, то для него — счастье, всеобъемлющее чувство по отношению к миру, глубокая и преданная дружба. Если ты кого-то любишь, то ради него откажешься от собственного счастья. Дашь то, что давать трудно. Натан к этому был не готов. Слишком большая ответственность, которую без каких-либо чувств ему не потянуть. Что прикажете делать? — Так, хватит киснуть! И не из таких передряг выпутывался. Может, за день я смогу найти решение. В конце концов, если припрет, ляпну что-нибудь. Пока бы разобраться с первоочередным. А какая здесь одежа-то богатая!.. Я даже смотреть на такую недостоин, что и говорить. И меня, наверное, убьют, если я ее все же надену на грязное тело. Я и так перед приходом сюда не мылся, а на постели, верно, тоже день пролежал. Интересно, кто меня сюда дотащил? — задавшись этим вопросом, Натан решил походить по комнате и заглянуть за имевшиеся двери. Прежде, впрочем, он ухитрился по привычке быстренько застелить кровать. Будет прекрасно, если удастся найти ванную. И нормальное белье. Хоть с кружевами там, хоть с чем, но все же панталоны, а не эту рубашку. Еще стыдливо короткая! И благородные омеги действительно в таком ходят? Комната казалась Натану излишне просторной, хоть она была обставлена немыслимым (для него) количеством мебели и мелких деталей. У правой от балкона стены покоилась двуспальная кровать с дубовым изголовьем, на которой при желании могло уместиться пять Натанов, не то что один! Рядом, с левого боку, стояла тумба: хм, а вот и белье нашлось с парой душистых полотенец, щетка и гребень, камнями какими-то украшенный… Справа было фортепиано с маленьким стулом. Ха, будет безумие, если его заставят на этом играть! Бесполезный, как и будуар, уставленный богатой косметикой, предмет. Выкинуть бы, честное слово. А вот люстра поражала воображение: вся прозрачная, хрустальная и донельзя огромная! Раньше он и предположить не мог, что удастся не то что проснуться в подобном месте, но просто оказаться и посмотреть. В двери постучали и любезно попросили войти. Натан не мог не поразиться: нисколько чужой голос не выражал презрения или злости к омеге, но непривычное участие. Он, улыбнувшись себе, сказал: — Можете войти. Тяжелые двери со скрипом отъехали в сторону, и в комнату заступили трое: один, в середине и скромной ливрее, был омегой, остальные двое, в коричневых брюках и рубашках, подпоясанных плотными фартуками, — беты. Те, что по краям, еще несли с собой корзинки с неизвестным, но уже пугающим Натана содержимым. Вот вид горничных его больше забавлял: такие серьезные лица. Омега тоже вызывал на лице Натана улыбку: маленький по сравнению с ним, носик аккуратный, волосы подлиннее, а глазки большие, как два блюдца, невинные — ну агнец! Однако первое впечатление портил дерзкий блеск в глазах и тяжелые морщины, испещрившие лоб. Нет, этот омега был не так прост, как могло показаться на первый взгляд. Интересно, что он такого может выкинуть? Чем поразить своего… господина? Натан себе кивнул. По-другому и быть не могло. Беты тут же побежали закрывать двери, а омега заговорил: — Доброе утро, господин Натаниэль. Меня зовут Лука Деяти. Я — ваш камердинер. Извините, что наше знакомство проходит в такой спешке, но чем мы быстрее начнем заниматься делами, тем быстрее и закончим. — Делами? И да, зови меня Натан. — Конечно, — на этот раз он просто кивнул. — Сегодняшний ваш день расписан по минутам. После легкого завтрака я покажу вам дворец. После обхода вы познакомитесь со своими учителями, которые будут натаскивать вас в том, что пригодится члену Императорской семьи. Некоторые из них проведут для вас первые уроки, в том числе позаботятся и о начальных знаниях этикета. Затем обед, который будет проходить в малой гостиной. На нем же вы познакомитесь с вашими будущими родственниками. После вам дадут еще несколько уроков, а еще позже вы и я отправимся в город. Прежде всего, вам нужно подобрать подходящий гардероб, чтобы не ударили в грязь лицом. Также нам стоит заехать в свадебную лавку, где вы определитесь с видом вашего будущего свадебного платья, — чем больше он говорил, тем сильнее Натану хотелось повеситься. Нет, омега, конечно, подозревал, что аристократы большую часть дня все же чем-то занимаются, но не представлял, что график может быть настолько бешеным. Знал, например, каково это несколько часов к ряду заниматься огородом, но никогда раньше он не проводил на ногах столько, сколько предписывало ему новое расписание. Да, с одной стороны, это могло показаться интересным, но… непривычно как-то. — А уж после — ужин и пара часов свободного времени. Во дворце, как правило, ложатся поздно, но если вы к такому не привыкли, то скажите мне. Тогда по утрам я постараюсь приходить раньше, ведь, кажется, вы уже измучились ожиданием? — Хах, вот это денек. Расписан по минутам — по-другому не скажешь! А ложусь я действительно рано, но мне не в тягость тебя будет подождать и впредь. К тому же я могу до твоего прихода заняться ванной и одеждой, чтобы встретить в полной боевой готовности! — кажется, Деяти слегка удивился. Впрочем, у него быстро развязался язык: — Это все, конечно, прекрасно, но вы же не хотите лишить слуг единственной работы, которая их хоть как-то кормит? А вот это уже запрещенный прием! Но действенный, зараза, аж Натан стушевался сразу, извинился и захотел слиться с воздухом. Краска залила щеки — так было ему стыдно за себя. Злость на Деяти улетучилась сама собой, скрылась за всепоглощающим чувством вины. Совесть начала читать бесконечные нотации о правильном поведение в обществе. Хах, как же он по этому соскучился! Тем временем поглощенного самим собой Натана радостные беты повели в ванную и начали проводить над ним, как куклой, всевозможные манипуляции, начиная от раздражающе обыденных до чуть ли не магических ритуалов. Сквозь мысли потихоньку пробивалось раздражение. Они касались его кожи то тут, то там и охали, наверное, заметив шрамы на спине и плечах. Да, некоторые там еще кровоточили, большинство просто тянулось белыми толстыми нитями, заканчиваясь аж на животе. Нежные прикосновения и охлаждающая мазь на раны вызывали… дикое отвращение, что из горла поднималась желчь. Омега не любил показывать шрамы, даже свои прикосновения к ним отзывались на коже неприятной змеей, а тут!.. И почему же Деяти так не вовремя надавил? Разъяснить бы ему сущность «запретного приема». Из ванной его, бледного и вовсе никакого, вытащили поспешно, ровно как и улыбки слезли со служивых лиц. Теперь им было безумно стыдно. Нет, они знали о невысоком положении нынешнего господина, но им подумалось, что раз он — часть Янтарной звезды, то ничем не отличается от остальных ее членов. С опущенными глазами, они поставили Натана перед зеркалом и принялись наряжать, кося на обнаженную спину взгляды. Нижняя рубашка, панталоны, носки… Все начиналось обыкновенно, но только омеге поднесли нижнюю юбку, как он проснулся; бледность сняло как рукой. Вот уж нет, юбок он не наденет. — Ни в жизнь, ребята, ни в жизнь! У вас есть брюки? Желательно вообще что-нибудь неомежье — не могу ходить в этих балахонах, руки с ногами в кучку путаются. — Думаю, — Деяти загадочно улыбнулся и кивнул бетам, — у нас точно найдется что-нибудь подходящее. — Очевидно, он хотел загладить свою вину. *** «Наверное, я выгляжу жутко», — подумал Натан, отчаявшийся поправить вставший на голове вихор. Он ерзал на стуле в ребяческом нетерпении, его не отпускали чудесные эмоции о сотне за сегодня перечитанных рассказов, перед глазами плясали буквы и математические формулы, вихрем кружились яркие магазинные вывески и ценники. Впечатлений за день было настолько много, что он был уже готов разговаривать сам с собой, чтобы хоть как-то выплеснуть консервированную в груди радость. Все казалось таким незнакомым и приятным. Придворные и будущие родственники хоть и наводили страху, но больше привлекали. Хотелось быть от них подальше — и ближе. Хотя к будущему мужу он такого не ощущал: он не вел себя царственно и надменно, чем не внушал страха и любопытства, из секунды в секунду развенчивал самые гнусные о нем мифы, что коробило не меньше, и чрезмерно навязывался. В общем, раздражал. Натан чувствовал себя не в своей тарелке. Слуги глядели на него жалостливо, кто-то — выпучив от удивления глаза. Люций, принц-омега и по совместительству младший брат Альберта, кажется, вовсе старался смотреть куда угодно, но только не на своего соседа-деревенщину. Натану он на первый взгляд показался заносчивым, полным свойственного аристократам снобизма и совсем неулыбчивым малым. В свои четырнадцать Натан, наоборот, не мог ни секунды спокойно посидеть, вечно дергался куда-то и до неприличия много смеялся, пусть лишь из-за того, что другим было на это смешно смотреть. На ланче принц старался максимально слиться с обстановкой, а единственным, что удалось из него вытянуть, было имя. Его угрюмость, хмурые брови никак не вязались с легкой, завораживающей внешностью. Впрочем, в саду, за час до назначенной Натану поездки, ему удалось кое-что прояснить. Альберт, нависая над братом, отчитывал его за неподобающее поведение. Тот молча выслушивал нападки, а после гневной тирады резко повернулся, напоследок бросив: «Я не хочу себе „чужого“ мужа. И точка». Свободолюбивый и упрямый. С таким и не пошутишь: принимает все за чистую монету. А так хочется! Маленький, тоненький, как молодая вишня, он выглядит смешно, когда смело смотрит и чуть ли не рычит на более крупного обидчика. И все же он молодец, раз стоит на своем. Такой человек всегда обладает сильной волей и независимым сознанием. Натан бы уступил: ответственность перед другими перевесила. «Плохо заставлять нервничать из-за тебя других». За эти мысли он иногда себя ненавидел. Вспомнить только сегодняшнее утро… Вроде говорил себе, что он никому ничего не должен, что обязан научиться говорить «нет», а в итоге все равно жил не для себя. Как по мне, стоило давно признать, что это свойство его натуры, не хорошее и не плохое. Омеге почему-то казалось, что себя все еще можно перекроить. Раз улыбнувшись Люцию, наконец бросившему на Натана взгляд, глянул на вновь прибывшего альфу, еще одного брата. Он был младше Альберта, но ненамного: их различало два жалких года. В отличие от младшего братца, который в силу возраста еще выглядел несуразным и угловатым, тело Эльдара было прелестно сложено. Высокий, верно сбитый, широкий в плечах — чем не альфа в расцвете лет? Единственным его недостатком было, пожалуй, отсутствие глаза: через лицо проходила черная полоса ткани. Зато он подкупил манерой говорить, открытостью и хорошо развитым эстетическим вкусом. За обедом с ним тут же завязался интереснейший разговор. Оказалось, он — молодой предприниматель, уже успевший добиться кое-каких успехов на капиталистическом поприще (правда, не без помощи влиятельных родственников). Вот чему Натан был рад особенно, так это сидящему рядом Альберту, единственному, кто мог бы прикрыть омегу от изучающих глаз главы семейства. От него господствовало желание только прятаться. Во-первых, ум омеги еще не мог перестроиться на мысль, что отныне и впредь он — часть всей этой «янтарной» семейки. Он вечно думал, что зашел в гости, и с горечью вспоминал, что это не так. Император представлялся только императором, перед которым ударить в грязь лицом было подобно смерти. А в этот вечер Натан то и дело ошибался. От правил этикета, наскоро заученных, кружилась голова. Во-вторых, такой ауры силы, витавшей вокруг него, Нат в жизни на себе не ощущал. Грозные глаза и кустистые сдвинутые к переносице брови, морщины на лбу и обвисшая кожа вокруг губ — все это заставляло бояться. Омега старался не смотреть ему в глаза. Благодаря соседу это выходило легче легкого. Тогда же страх отступал, возвращаясь только с ощущением чужого взгляда на его спине. Она тут же содрогалась, как от молнии, прошедшей по позвоночнику. — Да не пугайся ты так, — прошептал ему на ухо Аль, — он не кусается. И я всегда смогу тебя защитить, если понадобится, — хорошо, что сказал тихо. Если бы громогласно заявил Дар с другого конца стола, омега бы убился со стыда. Натан решился-таки взять себя в руки, и дело пошло легче. Его спрашивали, он отвечал, хоть не без страха как-то неверно выстроить предложение. Имя — Натаниэль, предпочтительнее Натан, годков восемнадцать (ага, как же), пришел из деревенского приюта близ столицы, самого богатого на окраине (в этот момент они заохали от сожаления). Высоким таким уродился, а волосы всегда остригали коротко. Да, конечно, будет отращивать. И к наукам способность есть (опустим, что он еле сдал выпускные экзамены). — Память у меня большая: что туда не вложи, все запомню. На секунду Натан обратил внимание на пустующее рядом с… сэром Ричардом (кажется, государь назвался так) место. Дар быстрее других поймал его взгляд и объявил: — Батюшке не здоровится. — А как его зовут? — Ливер, — замолчал, как будто что-то вспомнил, и после недолгой паузы продолжил: — А теперь, пожалуй, продолжим. Какое время года ты предпочитаешь? — Я? Зиму, наверное… — разговор лился легко, а вскоре в обсуждении этого невеликого дела приняли участие все, даже до этого угрюмый Люк раззадорился и похорошел. Мягкая, почти домашняя обстановка укутывала омежий ум одеялом уюта, он мысленно каждого из сидящих благодарил за тихий стол и отсутствие придворных, которые еще днем произвели не самое хорошее впечатление. Торжества и впрямь дикая дребедень, так что прекрасно, что оного удалось избежать хоть сейчас. За разговором ему пришла в голову идея, как на время отвязаться от альфы, чтобы он смог остыть и успокоиться. Надо найти его и сказать, что должен говорить каждый приличный омега: «Образование мне важнее». Его так учили. Постойте… Кто учил? Родители-бедняки, чей ребенок в принципе не мог быть «приличным»? Смешно. Наверное, ему это привиделось во сне. По крайней мере, Нат старался себя в этом убедить. *** Казался неряшливым, каким-то дерганным, для омеги огромным и сильным, но ведь пугливый, точно мышонок, и милый в своей пугливости. Альберт попросил его явиться в библиотеку перед отходом ко сну. Хотелось поговорить, обсудить нынешнее и будущее положение вещей, прошлое, скелеты в шкафу, привычки и заморочки — в общем, затронуть все и говорить до самых огоньков рассвета. Только он представлял эту картину, на душе становилось радостно. Ему давно хотелось почувствовать во дворце атмосферу уюта и теплоты, а поэтому будущая встреча, крутящая перед глазами, была больше похожа на утопическую, чем реальную. Аль жаждал показать настоящего себя, не скрытого маской каменного безразличия от других, а… обычного, старого, каким раньше было не стыдно являться. И никак в нынешнем положении ему наружу эмоций не выплеснуть. А тут… человек появился, который примет и поймет. Может ли быть у Истинных иначе? И смешно подумать: вчера он горевал, что жених ему достался бедняк, с окраин и, верно, не шибко умный. Все-таки это совершенно неважно, но вот наполнение — наоборот. Впечатление своим внутренним миром он произвел, хотя его простота смешила до колик в животе. Если уж он сумел расшевелить Люка!.. Казалось, что этот коротышка будет дуться аж до своей свадьбы (вряд ли возможно, что он ее избежит), но и он смог, в конце концов, отвлечься. После ужина Люций был в восторге и ничем не скрывал возбужденное состояние. Ему понравилось, что не радовать не могло. Впрочем, особенно воодушевился Дар, найдя человека, похожего на себя. За Натана в таком случае было грехом не радоваться, но Алю было самую капельку завидно. Слишком притягательный, понравившийся всем и сразу — как же на альфу это было непохоже! А Натану все удалось так легко… Кто-то постучал. Альфа моментально выбросил эти ужасающие мысли из головы и ответил, повернувшись:  — Войдите, — Натан все-таки явился, но отчего-то встал в дверях и выглядел несчастно, абсолютно не так, как час тому назад. — Ты не бойся, проходи. — Я не хотел бы разговаривать долго, — это насторожило. Аль сам подошел ближе и заглянул омеге в глаза. Альфа был готов поклясться, что он боялся. Нет, не самого Альберта, а… того, что собирался говорить. — Дело в том… Я… я все еще не чувствую себя принадлежащим к твоему сословию и императорской семье в принципе. Но даже не потому, что нахожусь здесь недолго. Я… понял на сегодняшних занятий, что очень глуп. Знаешь, оно горит, а я не понимаю, чем тушить, — его глаза метались по библиотеке, стараясь как можно меньше глядеть в чужие синие, холодеющие с каждой секундой разговора. Уголки губ то и дело опускались вниз, как бы показывая его глубокое сожаление. — Я тебе не ровня. Понимаю, ты хотел, может, поговорить, выяснить обо мне все, что только можно, но… Пока я не почувствую себя равным, не смогу вымолвить искреннего слова. Ведь видишь, с каким это мне сейчас дается трудом. Я способен к беседе простой, но тут… я чувствовать должен, а не просто открывать рот. Извини. Пока я… — Обучайся, — лицо альфы окончательно окаменело, — сколько душе угодно. Ты волен поступать так, как хочешь. — Тогда… — видно, что боялся обидеть: весь зажался, бедняга, слова лишнего не мог произнести. Но нечего сожалеть о том, что уже произошло: Альберта поглотила эта самая обида. На себя, на Истинного. Хотя, чего мелочиться — на всех в белом свете. — Потом я приду. Сюда. Снова. А ты… приходи пока в себя. И извини, так уж вышло. Больше Натан не ждал, повернулся и быстро зашагал прочь; его рука скользнула от пальцев альфы, которые инстинктивно хотели схватить и удержать. Альберту казалось после этих слов, что он теряет что-то неизмеримо важное. Вот оно — и уходит. Только вроде коснулся. Тот, конечно, дал надежду на возвращение, сказал, не навсегда, но воспаленному сознанию Аля думалось, что нет, на долгую-долгую вечность. В его словах сквозило прощание. Так говорят последние слова перед тем, как уйти и больше не вернуться. Отчего же так? Мог ли чем-то обидеть, не угодить, раздражать? Вряд ли. Они ведь почти не виделись, между ними и хорошего разговора не было — какие обиды? Истинные всегда тянутся друг к другу. Тогда почему?.. Нет-нет, Альберт не верил, что причина в пресловутом равенстве или уме, как сам омега изволил выражаться, а как будто… Старался избавиться, причем, то было видно, борясь с собой. Он так ненавидит аристократов, что готов отказать от любви в угоду своих убеждений? Или боится, потому что кто-то другой сделал больно? Но мог бы и преодолеть, рассказать, разобраться. Предназначенный же, любимый. А тут… Впрочем, если вдуматься, а откуда любовь? Даже альфа больше чувствовал желание и влюбленность, нежели что-то большее. — И после всего этого верить в россказни об Истинных? Да никогда! — Он ударил кулаком в стену, отчего краска пошла трещинами. — Это. Одна. Большая. Нет. Огромная. Ложь.