Апельсины и Васильки

Месяц спустя — Если говорить о семейном праве, то начать стоит с браков, заключение которых возможно на территории Лиадора и его колоний. Хочу отметить, что никакие виды отношений на территории Империи не возбраняются как законом, так и общественным мнением, однако браки можно заключать лишь между определенными лицами. Это может быть классический (альфа и омега), триадный (альфа, бета и омега) и традиционный брак (бета и омега). Соответственно, невозможно заключение гомосексуальных браков, а также союза между альфами и бетами. Легализовать такие семейные отношения на данный момент не представляется возможным, так как в общественном сознании укоренилось одно мнение — брак должен нести собой потомство. Эту точку зрения активно поддерживает нынешний государственный аппарат. — Но ведь, сэр Адам, пара беты и омеги также не оставляет никаких наследников. Тогда почему между ними возможно заключение брака? — Дело в том, что в данном союзе дети могут появиться, однако это происходит крайне редко. Поэтому многие и считают, что омега способен забеременеть только от альфы. Это не совсем так. — Угу, — кивнул Нат, опустив глаза в стол, — я понял. — Отлично. Тогда продолжим. Брак считается недействительным, если он не был скреплен официальными подписями супругов… — Натан слушал вполуха, походу конспектируя лекцию учителя в тонкую линованную тетрадь. Он успел исписать еще две такие, а эту тоже почти закончил. Каждый лист с записями о праве был заучен до дыр. Половина «Общего свода законов Лиадорской империи» — тоже. Да и как было не зазубрить? Учитель сидел рядом с ним и, попивая чай, следил за ходом работы. Более того, номер и название закона, его содержание он мог проверить в любую секунду. Приходилось учить намертво. Впрочем, право было даже интересным, несмотря на огромные объемы информации, которую нужно было заучить. Ментор, конечно, рассказывал «скучно до боли в ушах», что несколько отбивало интерес. Омега заглянул в окно. За ним уже вовсю светило солнце, блестя на мутной поверхности луж, в сосульках, грязном снеге и талой воде. В первых прогалинах проклевывались ростки новых цветов. Весело звенела капель, падая с крыш. Сотни птиц запели разом, радуясь окончательно наступившему теплу. Да и кто не радовался? В саду, забыв о правилах, от счастья обнимались садовники и слуги, а вокруг высокой яблони бегали мальчишки-пажи. Пока никто не собирался их сгонять прочь: в такой светлый день можно недолго повеселиться на глазах у всех. Природа начала потихоньку расцветать. Оно и понятно — весна вступала в свои права. Уверенной, аристократической походкой она шагала по уставшей от зимы земле, а под ее ногами и белым легким шлейфом таял снег и просыпалась трава. Причем, что было редкостью, весна пришла, чуть опережая календарь. Часто именно ее холодная соседка держала за собой первую (а то и вторую) неделю «месяца черных проталин», а тут неожиданно для всех победила весна. Так к Новому году снега практически не останется*. Благодать!.. Натан почти не слушал, рассматривая серое пасмурное небо. В голову лезли только абсолютно бредовые идеи, ну никак не связанные с уроком. Что-то про ветер, голые деревья и ворон — за своими мыслями омега также не следил. Они журчали на фоне тихой речкой, смешиваясь с чужим монотонным голосом, ненавязчиво и погружая в сон. И только усилием воли Натан вернулся-таки в реальность, а затем неожиданно даже для себя произнес: — О, постойте! Ведь Истинными же могут быть люди любых полов, так? Ментору осталось только вздохнуть. — О чем и я толковал. — Тогда… — Натан осекся. — Но наследники Императора всегда женятся на своих Истинных. Было ли когда-нибудь такое, что их брак оставался вне закона? — Ну, что сказать, — его тонкие, болезненно обветренные губы расплылись в улыбке, больше похожей на оскал. Учитель любил отвечать на неожиданные и любопытные вопросы. — Такие случаи в истории были, хотя и редко. По крайней мере, старинные записи о подобном не говорят. В первый раз это произошло с королем Оливером Четвертым. Он еще в юности отличался тем, что в постели предпочитал омегам альф. И женихом его стал альфа, выходец из дворянской среды. Было решено превратить Джереми Кола в «серого кардинала», советника короля. А жениться Императору пришлось на омеге без запаха*. — А что насчет сегодня? На каких правах во дворце проживает господин Ливер, если он фактически не является супругом императора? — Неправда, — помотал учитель головой. — Изначально их брак был триадным, однако один из супругов умер десять лет назад. — А-а-а, вот оно как… Неловко получилось. Но что же получается, и он, этот омега, был без запаха? — Верно. И Натан продолжил спустя секунду: — И Вам не кажется несправедливым, что люди не могут заключить брак с теми, кого любят? На этот раз учитель глянул строго. — Не нам об этом рассуждать. Но давайте все-таки продолжим. Вы записывайте-записывайте, так запоминается проще. Омега хмыкнул и продолжил вести запись. Конечно, такие высказывания его раздражали. Почему-то никто не мог понять, что слуховая память у него развита сильней. Записывать вообще редко имело смысл: выучить, в конце концов, можно было и по библиотечным книгам (хотя Натан и побаивался туда ходить). К тому же ментор диктовал так быстро, что омега если и успевал, то потом письмо было не разобрать. С другой стороны, сэр часто говорил: «Зато почерк и письменная речь станут выразительней». Ну, может, писанина была вовсе небесполезна, но… как же лень ей было заниматься. Да кости запястья уже через пятнадцать минут ломило, а как так продержаться целый час! Кому нужна ваша аккуратность и быстрота письма, если в конце нечем будет и буковку вывести? «Так, Натан, спокойней. Не ной и живи. Осталось всего-то минут пять. Выдержишь». — Вы записали? Отлично. Тогда на этом и закончим. К следующему… —…уроку я выучу все определения и конспекты. Спасибо за урок, — как можно быстрее Натан поднялся со стула и отвесил низкий, до самого пола, поклон. — Вот-вот! Какой энтузиазм! Очень надеюсь, что вы выполните свои обещания. А я вынужден откланяться. До завтра, Натаниэль. — До завтра. Сначала вышел учитель, завернул налево, затем — Натан, который ушел наоборот, к своей комнате. К счастью, это была последняя пара, а значит, все остальное время у него свободно, за исключением пары часов на дополнительную работу. Наконец можно расслабиться и подумать, чем Натан занимался все чаще и чаще. Прошлое и настоящее не давали ему покоя, заставая во снах и одиночестве. Подумать только, ведь прошел практически месяц с того момента, как он впервые попал во дворец. Дни пролетали быстро и легко, не то что раньше: омега только и ждал, когда же солнце, наконец, зайдет за горизонт. Он совсем не скучал: занимался то одним делом, а когда надоест, перебивался другим, а за этим как минута проходили часы. Однако и радоваться Натан не мог. Внутри разлилась река вины и каждый день о себе напоминала то бурными всплесками, то физической болью в животе. Не мог отделаться от стыда за свои действия, при этом понимая, что по-другому бы все равно не поступил. В нем вообще мешались всякие противоречивые чувства: раздражение и вина, стыд и злость, смутное счастье и ненависть, желание поговорить и закрыть кое-кому пасть. Не думайте, что после того вечера они перестали общаться. Конечно же нет! Иначе бы родственники прознали и попытались помирить. Но зачем примирять тех, кто друг друга ненавидел всею душой? Просто теперь они не пытались делать друг к другу хоть какие-то шаги. Беседовали за обедом, ужином, завтраком, пересекаясь в коридорах и саду, но на виду у всех. И раз за разом убеждались в чужих недостатках. Альфа для него ломал стереотипы: как общие, так и лично о себе. Это превратилось в каждодневное ужасное испытание, которые оставалось только пережить. Как бесконечный спор, столкновение мнений и мыслей. Думаете, что же в этом плохого? Увы, это не спор ради компромисса. Здесь не существует равных. Так или иначе, кто-то будет равнее другого. Тут или выиграешь, или проиграешь. А кому хочется остаться в дураках, тем, чье мнение ошибочно и не имеет права на существование? Самое ужасное чувство на свете — когда твои мысли втаптывают в грязь. И в каждой фразе Альберта он чувствовал этот немой спор, издевку, способ показать, кто же главнее. Так что с ним вообще не хотелось заводить разговор. Однако, как упоминалось выше, в нем мешались противоречия. И даже здесь — он хотел быть дальше и одновременно ближе. Это как тянуться к пламени, зная потаенную в нем опасность. Недостатки отталкивали, но в глаза бросались и редкие достоинства, отчего человеку хотел дать хотя бы небольшой шанс. Надо было начать дружить, общаться глубже, раз уж им все равно друг от друга не деться. И Натаниэль решил, когда это провернет. Сочельник, последний день зимы — более подходящего момента не придумать. Тут и символизм, и значимость, и вроде тихая ночь, которую принято проводить наедине с собой. Он присел на стеклянный пол своего балкончика. В этой комнате омега больше всего любил именно балкон. Можно сидеть или же стоять и наслаждаться теплыми языками ветра, рефлексировать и чувствовать холодное солнце на смуглой коже. А если закутался в пальто, так еще и тепло. Не морило, как перед огнем, но все равно вызывало на лице теплую улыбку. Он откинул русую челку со лба, а месяц его волосы прилично выросли, но для особы голубых кровей были все еще коротки. А вот шрамы, грубая кожа сходили труднее. Загар почти не исчезал, ведь Натан от природы был смуглым. От этого было грустно. То ли дело Люк. Для Натана он, несмотря на возраст, был идеалом красоты. Волосы вились и, как полагалось, отливали на солнце янтарем. На носу роились мелкие бледные веснушки, точно плеяды на ночном небе. Пальцы были длинные и тонкие, по-настоящему изящного создания. Руки от запястья до локтя были разрисованы «на южный манер»* черной хной, отчего казались еще красивее и привлекательнее. Эту вереницу цветов и перьев и представить сложно, не то что нарисовать. Причем узор не был нанесен густо — смотрелось прелестно. И Натан по сравнению с ним… как бы сказать помягче. И вроде бы особо это не волновало, но только столкнешься — и уже коробит. Нат смутно, как сквозь сон, услышал стук в дверь. Одна из прекраснейших особенностей жизни во дворце. Тут никто не посмеет нарушать личное пространство, вторгаться в чужую комнату без стука да еще с криками пугать. Вздохнув, Натан встал и ушел в помещение, скидывая пальто. Приоткрыл дверь. Оказалось, за ней мялся Люций. — Да ты не красней, проходи. — Я ненадолго, извините. — Брось ты это «вы», Люк. Я ненамного тебя старше, — он глянул как можно серьезней и, рассмотрев, только пожал плечами: «Не верю». — Ну и ладно. Не больно-таки хотелось. Ты с чем пожаловал? Он чуть помялся, не решаясь что-либо сказать. Глаза были опущены в пол, пальцы от волнения теребили рукава сорочки. — Ну-у-у, я пришел за советом. Вы, как третья сторона, правдивей всех рассудите, стоит ли мне соглашаться на этот неравный брак. не рассчитывайте на то, что родители мне не уступят. Если я захочу, меня послушают. Но прежде я должен сам знать, как поступить… Помогите мне, ради всего святого! — Конечно-конечно, — замахал Натан перед собой руками. — Но я могу только высказать свою точку зрения. Все-таки решения должно быть за тобой. Подумаешь над моими словами, а если какие-то чем-то не понравятся, смело выбрасывай из головы. Значит, они ничего для тебя не стоят. Так вот. С одной стороны, мне не кажется целесообразным упрямиться и бороться, тратить нервные клетки, зная, что результат по-любому будет нулевым. Это, знаешь ли, совсем не по-взрослому. Не говорю, что это плохо, но остальные не поймут. К тому же готов ли ты отправиться на поиски Истинного и принять его таким, какой он есть? Велика вероятность, что он окажется без денег. Сможешь ли ты в таком случае выжить? Это же никаких слуг, ни длинных волос, ни драгоценностей и богатых нарядов. С другой стороны, если ты действительно готов, осознаешь риски и тому подобное, то почему нет? Быть в этой жизни счастливым очень важно, в чем это счастье не выражалось. Все упирается только в то, насколько ты готов к последствиям. Бороться круто и хорошо только тогда, когда знаешь, ради чего борешься. Понимаешь? Ну, может, пока не понимаешь., но подумай. На то, чтобы решить, у тебя еще точно три года есть. Не переживай особенно. Когда-нибудь ты сам поймешь, что для тебя важно. Натан замолчал и невольно улыбнулся. Он никогда не думал, что может говорить настолько мудрые вещи. Хотя… Говорить — одно, а действовать в соответствии со словами — уже другое. — Я… подумаю. Спасибо. *** С тех пор Альберт ненавидел телеграмм. Послушайте вот: «Болен. Не приезжай. Напишу, как только почувствую себя лучше». Тронуться в путь хотелось тут же. Что не так, с чем помочь? Как скоро он будет здоров? Вопросы роились в голове, как осы в крохотном улье: мыслей было много, а места — мало. Более того, они заполнили череп и теперь бились через кость, желая вырваться наружу. Мигрень не проходила. Лекарства, сушеные травы, сон — не помогало ничего. Пожалуй, только долгожданный ответ мог избавить его от боли в голове. Пока же приходилось жить с ощущением воткнутого в затылок топора. Хорошо еще, что в глазах не темнело при каждом шаге или неловко громком движении. Работать представлялось вполне возможным. Окунаясь в цифры и скопления слов, он словно уходил из реальности: острая боль только тупо отзывалась в затылке, все мысли и переживания уходили, терялись где-то в глубине, на время отходили на второй план. Мир вокруг на несколько часов переставал существовать. Никакие споры, неприязнь и злость — все уходило в белый цвет. В дверь постучали и, подождав спокойного: «Входите», прошли внутрь библиотеки; Альберт сидел спиной, чтобы свет из окна падал прямо на папки. Мальчишка-паж подошел ближе, почти вплотную к стулу Альберта, и все равно оставался сзади, чтобы господин если и хотел, то сам бросил на него взгляд. Альфа повернулся к нему вполоборота и кивнул, разрешая тем самым говорить. Тогда мальчик и начал: — Господин, вам письмо. Прикажете зачитать? — в руках щупленький паж теребил кромку грязно-белого конверта, смущаясь. Чумазые пальцы оставляли на нем черные маслянистые следы, от которых пахло чернилами для письма. Форма висела как на скелете, но это словно бы добавляло ребенку обаяния. На личике, обрамленном рыжеватыми мелкими кудрями, блестели небесно-голубые глаза. Девственно чистая овечка. — От кого? — От, — он наклонился, чтобы прочесть, — господина Доугала, — и помедлив, добавил: — Мне, может, дать вам прочитать лично? — Пожалуйста, — мальчик протянул ему письмо и убежал прочь, закрывая руками лицо. Альберт же усмехнулся вслед и, точно паж скрылся, быстрее молнии вскрыл конверт. Не терпелось узнать всю правду от начала до конца, чтобы, наконец, погасить в голове боль. Поэтому раскрыв письмо, он принялся с упоением читать: «Дорогой друг! Прошу меня извинить за ту нелепую записку и, несомненно, твои потраченные нервы. Я ведь был рад как ребенок, когда получил твое письмо и тут же принялся составлять свое, но меня подкосила лихорадка. Одно время я, увы, не мог писать, а поэтому мне в голову почему-то взбрело, что друга нужно непременно предупредить. Какое наваждение на меня нашло, я до сих пор не разумею, но что сделано, того не изменить. Сейчас, пока я пишу, чувствую толику сожаления в сердце — извини меня, непременно извини! А теперь я все же приступлю. Замечу: так как не хочется переписывать кусок из старого экземпляра, я прикреплю часть ко второму листу. Прочитай на досуге и его. К сожалению, на твои вопросы я ответить не успел, поэтому пишу здесь. Во-первых, не могу ответить на приглашение во дворец согласием, ибо все еще чувствую слабость и легкую ломоту в костях. Увы, не смогу отправиться сейчас, а значит, точно не успею к началу. Но ты не горюй, так уж приключилось. В следующий раз прибуду по первому же зову. Во-вторых, насчет твоего ненаглядного жениха. То, что вы испытываете друг к другу, абсолютно нормально. По крайней мере, так мне известный психиатр. Это называется одной из стадий развития любви. Не знаю, каким образом вы перескочили первые две, но что есть, то есть. А эта, собственно говоря, третья. Отрицание. Если тебя это действительно беспокоит, попробуй наладить с Натаниэлем отношения, а главное, принимать таким, какой он есть. Пытаться его переделать, а потом раздражаться из-за неудач — самый плохой из возможных вариантов. Да, я понимаю, ты практически не видишь в нем хорошего, в глаза только и лезут, что недостатки, но это только препятствие на пути к более серьезным отношениям. Вы Истинные, уже не разбежитесь. Нужно идти до конца. Скажем, поговори с ним в Сочельник. Должно же у вас что-нибудь выйти. А теперь немного о себе. Я уверен, тебе уже не терпится узнать. Лихорадка наступила внезапно. Я тогда еще свалился со стула и опрокинул на себя чернильницу. Помню, как на меня ругался муж в отчаянных попытках оттереть с лица и одежды краску. Кое-как, конечно, убрал. В беспамятстве я провел около двух дней и ночей. Проснувшись, отчего-то потребовал видеть тебя, затем, вспомнив, хотел дотянуться до письма и продолжить, но — к счастью — и встать не смог. Целый день бредил. Из города к тому моменту приехал врач и, влив в меня какую-то травяную и горько-кислую на вкус настойку, пообещал, что через пару дней полностью приду в себя. Сначала Пьер было возмущался: взял такие деньги, а ничего путного не сотворил. Увидев, впрочем, меня сегодняшним утром, оттаял. И, кстати, просил передать привет. Вот и все, пожалуй. А теперь прошу — не пиши ответ сразу. Лучше расскажи в нем про все Новогодние праздники. Интересно, какую штуку ты выкинешь в этот раз. Сам отвечу тем же, если будет интерес. Надеюсь на понимание, Гавин». Альберт выдохнул. Было радостно узнать, что с другом все хорошо, жив-здоров и как всегда весел. А что насчет Натана… Гавин был прав. Им давно пора поговорить. Значит, время пришло. В Сочельник все, наконец, свершится. *** Вся предвесенняя неделя прошла ярко, бурно и торопливо: отправляли приглашения и принимали на них ответы, распоряжались насчет вина и стола в целом, украшали деревья и дворец старыми или самодельными искусными украшениями, мишурой из хвоинок сосны и гирлянд, готовили друг другу подарки и хлопотали над главным элементом праздника — вишней. В разных государствах за символ Нового года и расцвета жизни почти всегда принимали деревья, но разных сортов и расцветок: от ели до пальмы (где что находилось). В Лиадоре им стала вишня. Она росла в стране повсеместно: от Севера до Юга — и поэтому сложилась традиция наряжать именно ее. Ну, в отличие от хвойных, ее только завешивали шелковыми полупрозрачными тканями, чтобы подчеркнуть легкость тонких веток, может, подкрашивали, где надо, и приводили в божеский вид. Главное дерево ежегодно выбиралось в вишневом саду у дворца и на краткий срок высаживалось в огромный глиняный горшок, в котором дереву предстояло находиться чуть больше недели. Вишню ставили в центр залы и старательно покрывали ватой и мишурой низ. К торжественной неделе слуги начищали свою и придворную обувь, отглаживали и подшивали одежду, а в прачечной вовсе день и ночь кипела работа. Дворяне ездили в город за новым платьем и украшением. Особенная мода у омег пошла на обтягивающий верх и широкую юбку; в первый раз подобный наряд показался на известном театральном актере — и образ разошелся мгновенно. Что насчет брюк, так они не утеряли своей популярности, но на праздники подобного сорта нужно было выбирать другой низ — существовало такое негласное правило. Даже праздничная форма слуг-омег состояла из вышитой рубашки и юбки до пят в красно-черную или желто-зеленую клетку. Смотрелось мило, но строго. Форма альф и бет не отличалась разнообразием цветов: черный, белый и синий. Грудь украшали брошью или ярким клетчатым платком. Особенно хлопотали над сладостями. По плану нужно было испечь около тысячи имбирных пряников с начинкой из вишневого джема или самой консервированной вишни. Они были своеобразным символом Нового года и должны были достаться каждому человеку во дворце. На кухне кондитеры и повара трудились не покладая рук. Двое, а то и трое суток кондитеры творили сладости. Умаялись, бедняжки. В городе уже сбивали палаточки на Ярмарочной площади, работы шли полным ходом. Товаров привезли с разных концов света: и южных апельсинов с ягодами, северной пушнины, диковинного кабаньего мяса, деревянных и глиняных поделок, разноцветных платков, со склонов восточных гор — малахитовые и кианитовые шкатулки, перстни с рубинами и гранатом, гребни из яшмы, а из дальних стран — кофе и ароматного чая. Кто-то устраивал из палаток тир, кто-то готовил загадки или конкурсы. В центре соорудили большой зеркальный лабиринт. Базар пополнился лавками с орехом, кореньями, зеленью и сушеными фруктами. Особенно много среди них было изюма и кураги. Особняком стоял магазинчик с медом — самая большая палатка на рынке. Какого лакомства там только не было: мед гречишный, цветочный, липовый, горный, даже шмелиный, медовые пряники и леденцы, карамель. Рядом ставили аппарат для медовухи. Пара-тройка палаток ставила на прилавок разнообразные фигурные и просто круглые пряники с вишней и яблоком. Ярмарку собирались открыть завтра — последний день зимы. Ожидался наплыв деревенских и городских, дворцовых и небогатых — в целом, всех. Лавочники так и потирали руки, представляя, как горы монет и купюр льются им в карманы. В городе и окрестностях украшали здания и дома. На дверях висели серебряные или глиняные (зависело от материального положения) колокольчики; вторые были расписаны на старый, языческий мотив. Словно по волшебству преобразились министерства, многоквартирные дома, галереи и музеи. Рабочие увешали их блестящими на солнце стеклянными гирляндами. Ночью прозрачные шарики блестели еще пуще от городских фонарей. В центре возводили кострище из ясеня и дуба, жители охотно подбрасывали к будущему пламени старые газеты, бухгалтерию и записные книги, а вот безжалостно выброшенные художественные сборники тут же кто-нибудь подбирал — неплохой обмен. Каких книжек там только не валялось! И детские, почти новые и яркие, мелкие любовные романы, детективы и исторические сочинения, сборники рассказов и стихотворений (а также верлибров и белых стихов). Газетки, которые уже мало кто подбирал, в большинстве своем были давнишние, некоторые — чуть ли не пятидесятилетней давности. Казалось, люди специально хранят бумагу подолгу, а не выбрасывают: лучше ж применить для благого дела! И, кстати, бездомники подворовывали дерево. Однако сегодня собрались заносить кострище заборчиком, а значит, ничем оттуда больше не поживишься. Зато как ясно и высоко будет гореть пламя!.. Была здесь такая новогодняя традиция — разжигать костер и водить вокруг хороводы, напевая старые тягучие песни. Что до Императорской семьи (журналисты о ней всегда судачили особо), то сегодня они уже встретили в полном составе будущего жениха Люция. Он оказался не то что бы противным, по-своему обаятельным, но явно со своеобразной внешностью: он был с Востока и посему отличался узким разрезом глаз и желтоватой кожей. Среди своих он, конечно, считался красавцем. Волосы носил длинные и чем-то похоже на Альберта — в хвосте. Пряди и глаза были черные, как смоль, черты лица резкие и мужественные. А что еще ждать от восемнадцатилетнего альфы? Прибыл с отчимом, младшим мужем его отца; сам император отказался, мотивируя свое решение огромной занятостью государством. Им показали дворец, а затем императорская чета и братья удалились, оставив Люка с… Кимом, кажется, наедине; отчим отправился в покои полежать. Остальные гости собирались прибыть к завтрашнему дню. Кто-то еще и месячное плавание совершил, чтобы добраться до этих берегов. Таких, по понятных причинам, было немного — лишь те, кто имел надежного советника и армию, не умеющую предавать. Остальные воспользовались поездами. График прибытия каждого семейства был известен до минут. Можно было не опасаться, что кто-то прибудет во время, когда их просто не готовы принять: ночь ли, вечер, раннее утро. Будучи спокойным за свой авторитет, император не гнушался заниматься своими обычными делами: слушаниями или работой. Он ходил со совершенно спокойной миной, как будто его душу вовсе не затрагивает предновогодний трепет, взбудораживший весь дворец. Все с такой же царственно медленной походкой, нередко под руку с мужем, о чем с ним беседуя и то и дело кивая. Казалось, человек невозмутимый: и глаза у него не бегали, руки в жестах не разлетались. Словно бы этакое затишье перед бурей. По крайней мере, Натан ощущал это так. Для него подготовка к праздникам выдалась насыщенной. Особенно понравилось выбирать наряд, а точнее, спорить с Деяти по поводу юбки. Сначала тот говорил: «Брюки — это, конечно, прекрасно, но хоть раз в год позвольте себе надеть что-нибудь более подходящее событию, дорогой мой друг». Омега смеялся ему в лицо. «Что же, я свободный человек. Могу надеть все, что мне вздумается. Разве кого-то оскорбит то, что на мне будут брюки, а не развевающееся платье? Не думаю». Деяти настаивал, потом чуть ли не на коленях молил. И чего ему сдалась эта юбка, Натан определенно не понимал. Если одежда кому-нибудь не понравится, пусть идет лесом: что же он, зря это покупал, и так борясь в душе с искушением надеть обычные вещи? Да ни за что! В конце концов, Натан — хозяин своего тела, а не общественность. Что ему надо, то он и наденет, право слово. С другой стороны, так было не удобно Деяти отказать… Что-то в голове щелкнуло, и только он решил, что все-таки наденет это треклятое платье, как первым сдался его личный слуга: — Да делайте, что хотите! Не могу больше. Натан улыбнулся и тут же примерил понравившеюся обновку. Ничем, в общем-то, не отличалось от одежды альф, разве что, оттенком. Этот был более яркий и пастельный — кремово-карамельный — чем на их одежде. Белая накрахмаленная сорочка, жилет цвета топленого молока с кофейного цвета вертикальными полосами, коричневые брюки и такого же цвета пиджак. Эх, все же повезло, что омегам позволялось разнообразие в цветах. Костюмы альф были только черные, сорочки — белые исключительно. И нынешний образ Натану нравился безмерно. Даже изумрудная заколка, кое-как закрепленная Деяти на прядях, радовала глаз. — На том и порешили. Сколько вы хотите за него? — на этот раз он обратился к продавцу. Тот ответил. — А, неплохо! Не так уж кусается, как это платьишко. Что, Деяти? Согласен? Красиво же выглядит, ну. Как видно, приготовления близились к завершению. Тем не менее, новогодняя суета не утихала, а нарастала как снежный ком: не все подарки были куплены, руки так и чесались не только украсить комнату, но и дом, на радостях хотелось бегать по лужам и кричать. Все с нетерпением ждали Сочельника, теплого вечера, когда можно и нужно посидеть одному и подумать, разобраться в себе. Или разобраться с другими. И вроде не верилось, что Новый год уже так скоро, так скоро настоящая весна, верба, мать-и-мачеха, подснежники, а затем и лето с вкуснейшими лесными ягодами и орешками. Не верилось, что так близко и день весеннего равноденствия, и самый длинный день в году. Казалось, только недавно была грустная, дождливая осень… Не верилось, что так быстро прошла зима, так быстро прошел год. И немного пугало то, что будет дальше. Неизвестное будущее дарило какие-то странные, смешанные ощущения. Она и пугала, и одновременно с этим завораживала, вдохновляла. Поскорей бы, наконец, праздник!