Апельсины и Васильки

Говорят, у каждого человека есть трагедия, которую он должен перенести. Говорят, у каждого есть свой крест. Вот он, например, всю жизнь был и оставался одиноким, окруженным непонимающими его увлечений и характера людьми. Что отец и папа, что оба брата, что придворные и редко появлявшиеся во дворце чиновники. Они восторженно разговаривали о книгах, стихах, литературных журналах и магии слова. Рассуждали о жизни, о ценности денег и бытие. Интересовались наукой, обсуждали моду, посещали известные магазины и дома. Высмеивали верующих в Бога или богов. Люций частенько становился свидетелем таких разговоров, но вместо того, чтобы уйти, останавливался и слушал. То и дело порывался бежать, но стоял, сжимая кулаки. Все это искусственно, все притворство… Однако эти мысли совсем не мешали ему страдать от зависти и любопытства. Морщился и уходил только в те секунды, когда его замечали и приглашали присоединиться. На чужих лицах, конечно, скользило недоумение. Люка никогда не понимали, потому что мальчишка всегда был в стороне, как будто ни при чем. Его не трогала литература, не завлекала мода, терпеть не мог обсуждать еду, гнушался сплетничать, не флиртовал и не вышивал целыми днями напролет. От этого его в шутку называли скучным. Впрочем, он и на это находил ответ: «Ненавижу притворятся». Однако не думайте, что он только и мог, что слушать и завидовать другим. У него была подлинная страсть — рисовать. Кисти, масло, холст, краски, полутени, блики, пейзажи, натюрморты и портреты — вот, что действительно трогало его сердце, интересовало до безумия. Он мог часами рассматривать картины, подолгу восхищаться яркими пятнами неба, зелени, точными линиями колонн, как удачно упала тень и вышло солнце. Вечно косился на людей, стараясь приметить каждую их особенную черту и легко, почти незаметно, чертил их фигуры на листах бумаги. Люций хотел поступить в академию художеств и в совершенстве овладеть живописью. И что вы думаете? Над его увлечением просто смеялись: «Перерастешь!» Конечно, ведь быть художником не престижно, а особенно художником-новичком. Таких никогда не воспринимали всерьез. Да, он рисовал намного хуже великих и знаменитых, но и не как пятилетний ребенок, чьим рисункам можно улыбаться и говорить про себя: «Что за убожество!» Может быть, природа и обделила его талантом, может, вскоре ему это дело надоест, но это не значило, что его можно было не поддерживать и не верить в успех. Его крест — это одиночество и молчание. Никто не говорил с ним, зная строптивые нравы. В ответ Люк тоже предпочитал ни к кому не обращаться. Он ненавидел разговаривать с родственниками, а особенно братьями. Не любил неловкую тишину, так или иначе сопровождавшую их разговоры. Не любил, когда его расспрашивали: «Что рисуешь в очередной раз?» Как будто не было других вопросов! Впрочем, это правда, не было. Их отношения всегда были натянуты, а связь поверхностна. Словно они друг другу чужие, еле знакомые, а не связанные кровью. Не говорили, не делились, не жаловались, не хотели касаться друг друга и, тем более, обнимать. Неужели это плата за то, что он родился во дворце и никогда ни в чем не нуждался? Возможно, так и есть. Жизнь любила и будет любить равноценный обмен. Прежде чем получить в свое пользование какую-либо вещь, за нее нужно заплатить. Нельзя что-либо обрести, не предложив другое взамен. Это фундаментальный закон, по которому строятся человеческие судьбы. Суровый, но справедливый. Вот и сейчас он шел к старшему брату сквозь стойкое нежелание. И повернул бы назад, если мог. Ноги же несли омегу вперед. Он боялся встретить, идя обратно по коридорам, еще большее зло — Кима. Насчет этого азиата у Люка и был к Альберту, как бы парадоксально это не звучало, разговор. Должен был попросить об одолжении и помощи. Ведь его брат — авторитет, его послушают, его поймут, в отличие от Люция. Его, если честно, отец вообще ни во что не ставил. Как будто обычный мальчик на побегушках, а не родной сын. Омега был готов умолять на коленях, потому что не мог больше терпеть. А ведь прошел всего лишь один день с тех пор, как приехал его будущий муж. Люк думал над словами «третьей стороны», Натти, как омега любил его называть. Думал достаточно долго и все никак не мог прийти к решению. Пока не наступило вчера. Люций так надеялся, что человек, за которого он вынужден идти замуж, окажется неплохим другом или собеседником. Хотя бы тем, кто не будет доставать одним своим присутствием. Хах, всего лишь голубая мечта! Ким был ужасен: слабый, глупый, не умеющий думать, человек, у которого ничего нет за душой, кроме денег. Люк его ненавидел. Не хотел видеть, разговаривать, понимать, какая же адская жизнь его ждет впереди. Да пусть его мужем окажется кто угодно, но не этот слабак и скупец. Он постучался к Альберту и зашел, услышав привычное: «Войдите». Люк не любил разговаривать, но сейчас решительно прошел вперед, потому что это было нужно, как никогда раньше. Лучше потерпеть секундное мучение, чем страдать всю оставшуюся жизнь. — Здравствуй. Помнишь, что я тогда говорил? Я все еще не хочу себе «чужого мужа», каким бы хорошим вы его не считали. — Значит, решил? — спросил Альберт, все еще сидя к Люцию спиной. Очевидно, работал. — Решил, — кивнув. — Терпеть его не могу. Он как половая тряпка. Безвольный подкаблучник, при этом старающийся показать себя тираном. Ненавижу притворство и слабость. Понимаешь? — говорил он, подходя все ближе и ближе. — Я не могу так. Не хочу всю жизнь страдать. Пожалуйста, не заставляй меня с отцом хоть в этот раз делать то, чего я так не хочу. Альфа все еще сидел молча и скрипел пером. Удивился, что младший брат сам пришел к нему, такому большому и страшному. Услышать чужой голос было приятно, хотя и не с такими словами. Альберт мог понять брата, хотел бы повлиять на отца, но здравый смысл брал свое. Омега вряд ли куда денется от этого неравного брака. В нынешней нестабильной обстановке Лиадору нужны союзники, а лояльнее и ближе азиатов было не найти. Если бы только Люций вышел замуж, пусть и не в ближайшем будущем, за наследника Глобулы, Лиадор бы стал настолько мощной державой, что ни одна другая страна не стала бы развязывать с империей войну. Ни одни договоры так не скрепят их союз, как брак. Документы рвутся, подделываются, сжигаются, а вот священные узы держатся сравнительно долго. Традиции в азиатах были особенно сильны и всегда одерживали верх над доводами рассудка. А что же делать так? Лиадор не был готов к войне, блокаде и изоляции. Любой человек в здравом уме это должен понимать. — Не считай, что это все так просто. Мы не можем. Хотя бы потому, как сильно это решение на нас отразится. Я имею в виду не только материальную сторону вопроса. Ты просишь о невозможных вещах. — Я и не говорю, что помолвка должна быть расторгнута с нашей стороны. — Тогда чего ты хочешь? — Чтобы они отказались сами. Сделай мне одолжение. Пожалуйста, отвадь от меня этого придурка. Сам он делать этого не хочет. Чтобы я не творил, ему, очевидно, все равно. Хоть я подерусь с ним, тут же забудет. Я не тот человек, который способен его запугать. А ты мог бы. Пожалуйста! Заставь его отказаться от брака! Я же знаю, они ищут сотрудничества с нами так же, как и мы. Их император как-нибудь да выкрутится, тебе не кажется? — Альберт ему не отвечал. Только повел плечами, выражая несогласие. — Ну пожалуйста, я умоляю! Разве нет какой-нибудь лазейки? — Увы, — он отложил перо и повернулся к брату, — это невозможно. Во-первых, ты ведь не думал о том, что наша маленькая тайна тут же раскроется? Он обязательно кому-нибудь да расскажет. Твой якобы хитрый план обречен на провал. Во-вторых, брак — это самая крепкая печать. Мы могли бы выдать замуж кого-нибудь другого нашего родственника, если бы таковой у нас был, поверь мне. С кем же предложишь тогда заключать брак? Вот, мнешься, отводишь взгляд. Значит, не подумал. Обижаться можешь сколько угодно, но я не уступлю, — и с этими словами альфа вернулся в первоначальное положение. — А теперь ступай. — С радостью! *** Время после обеда. Дворец затих, как будто перед бурей. «Тик-так, тик-так», — шуршали ходики, отражаясь от холодных мраморных стен. Шаг стал вальяжней, руки разлетались во весь проход. Тихо, а потому, казалось бы, спокойно. Всем, но только не ему. Он чувствовал, как сердце начало ускорять ритм, а дышать становилось все тяжелее. Старался себя спрашивать и убеждать: «Ха, хватит гнать сердце почем зря! Ну серьезно, чего это ты вдруг? Шел себе и шел. Да, атмосфера за столом была натянутой, но какая тебе разница? Не тебя же это коснулось», — но страх не проходил, нарастал. Он и дышать пробовал глубже, и хвататься за грудь (как будто это что-то давало), считать шаги. Успокоение приходило, конечно, но стоило только вскрикнуть за его спиной вороне — и все. Глаза забегали, ноги начинали подкашиваться, гнуться, как ивовые прутики, перед глазами поплыли разноцветные круги. Оставалось только засесть в пустой библиотеке, почитать что-то легкое, вроде небольшого романа, немного унять в руках и ногах дрожь, а затем послать кого-нибудь за успокоительным. Зачем до этого читать книгу? Натан не желал выглядеть слишком жалко. Как и всегда, эмоции, предназначенные не ему, отразились на нем самом больше остальных. Братья, скорее всего, просто поссорились, раз так холодно вели себя друг с другом. Это же абсолютно нормально. Почему на Натане ситуация отразилась так? Правильно говорил директор, он слишком добрый. И когда-нибудь это его погубит. Например, сейчас. Хвала богам, коридоры были пусты. На ватных ногах, опираясь о стену, омега дошел до библиотеки, но войдя, захотел провалиться сквозь землю, потому что она была не пуста. Альберт тоже забрел в читальный зал. Волнение достигло своего пика. Натан не мог вымолвить и слова, шевелил губами подобно рыбе и шел, как сумасшедший — пошатываясь — вперед. Да плевать ему было на то, кто здесь стоит, на планы, на показушную ненависть и вообще на все их странные отношения. Хватит мудрить, изощряться, скрывать себя от других. Это глупо! Появился человек, который помог бы ему приостановить сердечный ритм, а как таким не воспользуешься? Пульс начал отдаваться в висках. Плохо. В ту же секунду Натан просто упал на чужую спину. Конечно, альфа сначала отшатнулся, затем еле успел поймать летящего к земле омегу, бледного, как смерть. Уже и ноги не держали, а мыслях все крутилось: «Глупо, глупо противиться себе и своим чувствам. Я же ощущал, что что-то не так. Я же понимал, что это не ненависть. Глупо, глупо…» Альберт казался обеспокоенным. Натан с силой обнял его и прижался грудью к груди (он был чуть ниже Аля и носом утыкался тому в щеку). Зажмурился. — Ты… Постой. Никому н-н-ни слова. — Хорошо. И так стояли, пока сердце потихоньку успокаивалось. Альберт трогал прохладными пальцами виски и, кивая себе на какую-то мысль, гладил по голове, все приговаривал: «Успокойся, солнце. Тише-тише». Натан дышал ему в шею, старался глубоко, а получалось рвано, хотя и дольше, чем сначала. Постепенно вернулась способность внятно говорить, ноги медленно крепли, на земле становилось не так уж трудно стоять. И так было всегда: объятия действовали лучше любого лекарства, от тепла человека, от его дыхания и слов получаешь больше спокойствия, чем от отвара валерьяны. Однако и он помогает неплохо. Деяти расхваливал. — Альберт. — Да? — Можно просто Аль, да? Так вот. Помоги мне сесть, пожалуйста, и попроси отвара от нервов, — упрашивать не пришлось. Его ненадолго подняли над землей и усадили в кресло. Затем ненадолго вышли. Минут пять Натан еще отходил, старался отгонять неприятные мысли, как назло пролезавшие в голову, и дышать. Чуть после поднялся и, достав первую попавшуюся книжку, уселся, принялся читать. Еще чего не хватало — «Кулинария для начинающих». Но ничего, и это читать можно. Рецепты где-то сопровождались иллюстрациями, где-то — черно-белыми фотографиями. Текст проскальзывал мимо, потому что думал Нат совсем о другом. И как его угораздило так разволноваться? Что за повод! Заставила так биться сердце обычная глупость. Он что, какой-то там ом… ан нет, так, в принципе, и есть. Ну, даже если так, половая принадлежность его нисколько не оправдывала. Почему сердце так предательски себя повело? Может ли быть, что его разум откуда-то знал, что он пойдет в библиотеку, что Альберт будет там, и хотел их столкнуть? Бред. Он был на восьмом рецепте, когда альфа пришел обратно. Эх, черт бы побрал эти приступы паники! Стоит только чуть заволноваться, как это выливается в неконтролируемый поток эмоций. Натан ненавидел это чувство. Даже «приятная» дрожь — и та превращала из человека в запуганное животное. — Держи лучше, а я уберу. — В руках у омеги вместо книги оказалась чашка. — Ты как? Живой? — Живой, — улыбнулся Натан в ответ. — Спасибо. — А что с тобой произошло? — Да-а-а… Переволновался. Ничего особенного. Такое со мной бывает часто. — Понимаю, — и помолчав, он добавил: — Кстати. Приходи сюда вечером. Снова. Как месяц назад. Натан повернулся. — Как месяц назад? Боюсь, так не получится. Не удивляйся! Просто в этот раз я так быстро не уйду. Веришь мне? — спросил чуть лукаво. — Верю. *** Новый год в Лиадоре и во всем развитом мире, как вы уже поняли, отмечали с особым размахом. Более того, с самого первого дня до годовщины Отечественной войны* длился бальный сезон. Первый бал в новом году давала императорская семья. Что интересно, у развитых и близких друг к другу государств сложилась традиция: их правители приезжали с визитом в одну из этих стран, которая была назначена специальным международным комитетом, дабы отпраздновать и, конечно же, заключить новые договоры и союзы. На этот раз принимающей стороной была Лиадорская империя. Кроме высокопоставленных гостей, само собой, к вечеру должны были прибыть и герцоги, и маркизы, и графы, коим приглашения были отосланы еще несколько месяцев назад. Первые же начали съезжаться к часу дня. Подходили онтроны, огромные крытые повозки и автомобили (да-да, кто-то мог себе позволить нанять и его). Шесть правителей с их семействами. Одни были колоритнее других, и оставалось только дивиться, насколько были непохожи их наряды, имена и культуры. Первыми прибыли прошлогодние хозяева праздника — семья из Великобуанской империи. Внешне все эти люди были как две капли воды похожи на лиадорцев. Однако интерес составлял именно образ жизни. В их стране поощрялось многобрачие, а именно такая его форма, при которой у одного альфы могло быть несколько младших мужей (как бет, так и омег). Например, с самим императором прибыли три его мужа. Вторыми во дворце были приняты король и младший муж из Лноу. Их страна отличалась щадящим климатом и большим количеством солнечных дней. Поэтому бледность ценилась особенно. Как они только не изощрялись! Носились с зонтиками, максимально закрывали тело и лицо, мазались специальными кремами, пили настойки. Добивались чуть ли не мертвенно-бледной кожи, сквозь которую проглядывались вены. Король и вовсе выглядел на труп. Омегу, к сожалению, было не разглядеть во всех подробностях, потому что тот носил белый просторный наряд, оставлявший лишь узкую прорезь для глаз. Пожалуй, так можно было заметить лишь округлившийся живот и по-особенному блестящие сине-фиолетовые глаза. А, еще запястья с аккуратными выкрашенными в коричневый ногтями. Почему он был одет так? Считалось, что замужний омега не мог показывать тело некому, кроме своего альфы. После и практически одновременно приехали три семьи: из Ёсая, Брэдоса и Южного Валирийского Союза. Жители Королевства Ёсай, как и жених Люция, имели узкий разрез глаз, желтоватую кожу и были предрасположены к полноте. Одежда на вид была странной — тяжелые халаты, завязанные на талии широкими поясами с разнообразными рисунками. Сложность узора указывала как на пол человека, так и на его социальный статус. Двое из Брэдоса ничем особенным не отличались, за исключением странной манеры говорить. В их языке не было ударений, поэтому и общались они непривычно. А третья семья была консервативной: все строго держались, не могли сделать и крохотного свободного жеста, даже улыбнуться. И всем, кроме альф, запрещалось надевать брюки. Да-да, Натаниэль как-то об этом читал, но не думал, что на него будут смотреть, как на ничтожество и шлюху. Последнюю семью император окрестил не иначе как Волант и его свита. Звучное название для не менее звучного семейства. Они прибыли с Севера, подножия самых высоких в мире гор. Огромного роста и пропорций, длинные черные волосы у всех были заплетены в замысловатые прически или обычную косу. Глаза у кого серые, у кого зеленые, но все полупрозрачные и чуть узкие — так приспособились, чтобы снег в них не попадал. Щеки и без мороза были жгуче-красными, как помидор. На них не было видно коричневых веснушек, но на носу россыпь тут же бросалась в глаза. Вот она — их отличительная черта. А еще — одежда из белых теплых шкур и твердые высокие ботинки, как будто сделанные из шерсти. На запястьях виднелись кожаные с деревянными вставками браслеты и меховые украшения. Красиво и колоритно. Северяне производили приятное впечатление своей теплой улыбкой, однако грозные глаза коршунов тут же его портили. Как будто они совсем не так просты, как кажется на первый взгляд. «Кажись, с ними со всеми сдружиться будет непросто». С одной стороны, императоры и короли, сильные мира сего, поражали воображение омеги. Он был захвачен каждым их движением. Проходка, поклон, поворот головы, взмах или смешливый жест, как вслед за рукой поднялась летящая ткань или на пальцах звенели кольца с драгоценными камнями. Все в них: и одежда, и глаза, и громкие тяжелые шаги — блестело пафосом и роскошью. Гордость хлестала через край: «Смотрите на меня, только на меня!» Казалось, вокруг них звенел воздух. И было в этом что-то магическое. С другой стороны, они, как ни странно, были совсем не страшные. Не те, из-за кого стоило бояться, изводить себя и чуть ли не помирать. «Ох, я же впервые увижу их собственными глазами!» О нет, они не стояли этих восторгов. Или Натаниэль так быстро привык к дворцовой обстановке, он точно не знал. Может быть, увидь он их месяц назад, действительно бы грохнулся в обморок, но не сейчас. Он украдкой поглядел на Альберта. Стоял, как ни в чем не бывало. А Натан ему был больше, чем признателен. Все-таки омега стоял здесь, а не валялся в библиотеке благодаря ему. Стоило отдать должное. Возможно, он и не так плох, каким казался Нату раньше. Возможно, он заслуживает уважения. И его дружбы. Значит, вечером стоило прийти. Все равно они откладывали этот разговор слишком долго. *** Ночь. Серо-черные облака закрывали практически весь небосвод, оставляя лишь большую дыру для Луны. Ни звезд, ни темных небесных красок было не увидеть. Ничего выдающегося или красиво. Однако и так Сочельник — волшебное время. В ушах звенели башенные часы. О скалистый берег били холодные волны моря, вспениваясь и разбиваясь. На камни, поросшие мхом и вьюном, мутная вода нападала то сильно, то слабо, как будто гладила. Бирюзовая гладь отражала звезды, колыхалась белыми барашками. В ночь ее напор отчего-то ослаб. Может быть, волна расслабилась. Море чувствовало, что завтра начнется время водных буйств — весна. Разольются от снега реки, озера, оно поднимется от нахлынувшей воды и как начнет атаку на берега! Холодные воды затопят город, дворец, леса, равнины, подступят к горам, только дай волне выйти из-за скалы. Но так ли уж высоко она могла подняться с пудами песка и соли? Самовлюбленное море, которое излишне верило в себя, не способное к самокритике. Ему казалось, что оно сможет, если захотеть, все что угодно. Не рассчитывая риски, вероятности, не умея признавать ошибки и оценивать возможности. Оно ведь не замерзает, вот и ставит себя выше других природных сил. По-настоящему уважать морю получалось только океан, более глубокий, населенный живностью и обладающий мощными ресурсами. Море произошло из океана — как ребенку не уважать своего родителя, более сильного и способного? Порою Альберт встречал похожих на море людей. Даже Эльдар — и тот амбициозный, решительный, но самовлюбленный выскочка, которому так же легко выгореть, как и загореться. Он способен стать настоящим духовным лидером нации, любого возьмет под крыло и поведет за собой, да иногда брался за то, на что просто не хватит его сил. Люди были вообще в многом похожи на какие-то природные стихии, словно имели общий типаж. Таких альфа выделял четыре: море, дерево, снег и птенец. «Деревья», по его мнению, отличались хотя и амбициозностью, но гибкостью в отношениях, легко могли как и прогибаться, так и твердо стоять на своем. Такие предпочитали говорить со всеми на равных — поэтому-то они так высоки, что нередко касаются своими ветками неба. И «деревья» сломить трудно, ведь даже метель, буря, ветер с грозой заставляют ствол прогнуться, но не упасть. Корни крепко держат дерево в земле, а значит, и люди такие твердо стоят на ногах, знают, чего хотят от жизни. Самый удобный в обращении тип. Третьими Альберт выделял «снег». Именно ему, а не чему-то еще, была свойственна двойная природа: с одной стороны, он проваливался под ногой, не выдерживая давления, быстро сдавался, а с другой —нес бурю и убивал. Вторым он мстил за первое. Так и люди, коих Альберт встречал большинство: они врали, лицемерили, играли, прислуживались перед другими, но стоило сказать им что-нибудь, выходящее за правила игры, как тут же «снег» злился. Когда их хвалишь, они расцветают, когда критикуешь — начинают сколачивать тебе гроб. Двойственную природу этих людей он заметил еще в детстве: они были убеждены в том, что они ничтожества, и в том, что короли. Одновременно. И последних, четвертых людей альфа назвал незамысловато — «птенцы». И действительно, они вели себя чаще всего как маленькие дети, но не потому, что капризничали, но нуждались в батюшке. «Птенцы» по своему существу ведомые. Таким нужен кто-то вроде хозяина — близкий человек, который бы их направлял. Такому они доверяют безоговорочно, впитывают в себя манеру речи, поведения, качественные характеристики, как губки. Из них выходят умелые подражатели. Наедине же они вновь становятся самими собой — беззащитными птенчиками, добродушными детьми. Они предпочитали не бороться, а просто уходить. А вот утрату лидера перенести было сложнее. Такие люди однолюбы, не получится у них найти другого «хозяина». Или оставаться жить дальше с пустотой в сердце, или умирать — им не из чего больше выбрать. Таким был, например, Ливер. На редкость добрый, но слабохарактерный, уступчивый. Вот чем только не займешься, чтобы скоротать денек-другой, когда делать совсем уж нечего. — Это, конечно, все очень интересно, но мне бы хотелось поговорить о другом. А он, как назло, наверное, сидит где-нибудь на веранде и мерзнет. Может, сходить за ним? Или еще придет?.. Ладно. Допиваю эту кружку, — в ней на свету огня поблескивало кофе, — и отправляюсь на поиски, — а пил он специально медленно. Трусил. Он не привык любить, а поэтому не знал, что ожидать от этого большого чувства, а также их разговора. Будет неприятно, если из него снова вырвут надежду. Как бы он себе не повторял, что Истинные — это чушь, запах Натаниэля не давал ему покоя. Альфа совсем не понимал, как этот омега еще держится. Потому что он натурально сходил с ума. То и дело ему мерещился аромат кипрея, лютиков и васильков. То в коридоре, то в библиотеке, то где-то еще. Невыносимо. А теперь мы ненадолго перенесемся к Натану. Он вышел из комнаты и повернул в сторону библиотеки. Правда, в темных коридорах приходилось ориентироваться без света, но и оно было поправимо. Глаза Натана быстро привыкли к темноте, и уже скоро он, не опираясь на стену, мог спокойно петлять по коридорам. С лестницей было сложнее, да и как-то их отношения сразу не сложились: в первый же день парень ухитрился на ней упасть. Так и сейчас — хоть он шел медленно, ровно, нащупывая носком каждую ступеньку, оступился на последней! К счастью, руки удержали его от падения. Однако Натан решил не останавливаться, чтобы перевести дух. Казалось, только он приостановит шаг, точно пойдет обратно. Поэтому продолжил путь даже на некрепких ногах. Когда же вышел в освещенный коридор, стало попроще. Вот он встал около библиотечных дверей. Решительно толкнув ее, вошел; прикрыл, не оборачиваясь, потому что боялся растерять запал. Альберт действительно сидел в библиотеке, правда, чуть дальше, около стеллажей с научной литературой — то было видно по тени, доходившей до самого потолка. Вряд ли это мог оказаться кто-то еще: Люций сидел в своей комнате и все дулся на судьбу, император с мужем болтали в гостиной и играли, Дар вовсе уехал. И вот омега уже у входа, а вот крался, потому что хочется подойти незаметно, со спины. Альфе не было слышно его шагов. По крайней мере, Натан хотел на это надеяться. Стены приюта научили идти тихо: от этого нередко зависела жизнь, потому что учителя часто бывали в скверном настроении. Ну, может быть, и не жизнь, но здоровье точно. А кому хочется оказаться битым? За других людей он мог костьми лечь, но не за себя. Натану пришлось развить способность ходить бесшумно до совершенства, и сейчас он этим бессовестно пользовался. А чего не сделаешь ради эффекта неожиданности? Зачем? Ну, можно сказать, это был его крохотный «пунктик». И вот он уже стоял у кресла. Альфа, кажется, ничего не подозревал. Либо слишком хорошо притворялся. Шумно выдохнув носом, Натан начал: — Кофе? — Альберт чуть не подпрыгнул от резкой реплики Натана. Только-только он собрался поставить опустевшую чашку! — Кофе, — сказал он, стараясь совладать с голосом. — А что? — Да ничего, — и присел на подлокотник. — Я рад, что ты все-таки здесь. — Да… Я тоже, — а взглянув в окно, Натан продолжил: — А слышишь, как за окном шуршит ветер? Не смотри на меня, как на идиота! Это нам с тобой кажется, что он шумит тихо, но выйди мы на улицу, тут же бы почувствовали, как ошибались. Это я к чему, собственно? Чтоб ты понял, насколько мне тогда нелегко далось то решение. И даже если внешне мое лицо мало что выражало, в душе каждый жест отзывался болью. Но так было надо. Я не скажу почему — это мой личный огромный секрет. Ну, по крайней мере, пока ты точно не дождешься ответа. А в целом… Не помню, как я это говорил месяц назад, но точно уверен, что обещал вернуться. Так вот. Я здесь. — И я снова повторю, что безмерно рад. Правда, понял за это время одну важную вещь: отношения нужно прежде выстроить, а не полагаться на эти теории об Истинных парах. Что скажешь? Может быть, раз уж так вышло, начнем сначала? Давай… — Дружить. — Натан улыбнулся. — Пока только дружить, как бы по-детски это не звучало. Уговор? — Что ж... Договорились.