Апельсины и Васильки

Неделей раньше Конечно, Эльдарова родня знала и о предприятии, и о первых успехах, и о уже довольно большом штате рабочих, а главное, о Михаэле, бухгалтере и по совместительству верном помощнике, но только не о том, кем была его вторая половинка. Это бы, скорее всего, повергло их в шок, а поэтому Эльдар не стал раскрывать раньше времени карты. Его Истинным, как бы то ни было странно, был такой же альфа, как и он сам. Михаэль Сен-Ришер, тот самый человек, которого нанял Его Высочество без малого четыре года назад. Неприступного и холодного, его было тяжело покорить. Однако сейчас, чувствуя в своей руке чужую ладонь и слыша его медленные слова, Эльдар понимал, насколько близки они стали за это время. Это были… особенные ощущения. И сейчас, накануне Нового года, альфа выжидал как ребенок, чтобы наконец пригласить своего человека на ежегодный праздничный бал. Причина, отчего принц выбрал этот самый момент, для его сознания оставалась загадочной. В конце концов, сейчас они шли на важную встречу, атмосфера особенно не располагала. Просто… хотелось. И все тут! — Мы никогда не праздновали Новый год так, как вы. У кочевников для этого мало ресурсов и слишком много свободы. Разве что вечером ритуальный костер разводили и всякие парные пляски под гитару вроде польки танцевали. Вы бы, я уверен, освоили быстро. — Ну! — шутливо-недовольно воскликнул Эльдар, попытавшись театрально закатить глаза. Оставшиеся люди на темной улице тут же бросили на него долгий взгляд. Сначала раздражения, потом удивления вперемешку с фанатизмом. Мало кто из них ожидал увидеть самого принца на серых улицах их не очень-то известного города. То не столица! — А я думал, в ваших традициях больше колорита. Знаешь, там, яркие наряды и обычаи, как у жителей дальнего Юга или Востока. Да даже хоть как у язычников! Я думал, что это они самобытностью не отличаются, а ты… Эх! Нехорошо разрушать чужие ожидания. — Если хотите знать мое мнение, то за интересными танцами нужно идти именно к многобожникам. — И ты считаешь, я тебе поверю? — и снова не всерьез. Темнота вокруг них все сгущалась. Желтые фонари то и дело мигали над головой. Лишь их чуть рыжеватый свет освещал вечерную тень последней недели зимы. Темнело все еще рано. Посмотрите только: на карманных часах Его Высочества блестело без пятнадцати шесть, а розовые лучи солнца и персиковая краска неба растворились в чернеющих облаках. Последние же закрыли и звезды. Даже луна сегодня не освещала ночной путь: и тот тонкий полумесяц скрыли тучи, полные дождя. На улицах больше не осталось горожан. Работа кончилась, позакрывались магазины и другие учреждения. Все или практически все окна блестели от света. Где-то горели свечи, где-то тлела лучина, а там, на нижних этажах многоквартирных домов, всю комнату освещали электрические лампы. Если и оставались пустые темные стекла, то лишь потому, что хозяева рано легли спать, чтобы так же и встать — что называется, ни свет ни заря. Снаружи царила мирная тишина, пусть и не с большой буквы. Почему? Принц и его поверенный же разговаривали. Топали по лужам и дышали, чем невольно нарушали великое спокойствие. Не будь их на улице, безмолвие бы проглотило воздух. Задохнулись бы ветер, шелестящий снег и веточки кустов. В воздухе осела бы влага и затухли крики птиц и зверья. Гроза бы набирала силу тихо, крадучись и аккуратно. Но не сейчас. Вместо этого земля сотрясалась от тяжелых ударов грома, небеса все чаще вспыхивали фиолетовыми молниями. Раз даже где-то наверху разорвался сиреневый светящийся шар.* Тихонько моросило. — Я многих людей встречал на своем пути и поэтому знаю, о чем говорю. Так станцевать ни Вам, ни всем дворцовым шишкам с первого раза не удастся. Это иная вещь, народная, прошедшая сквозь время. Все движения легкие, почти воздушные, но резкие, совсем не похожие на плавные шаги мазурки или балета. То руки возносятся к небу, то падают к земле, и, что главное, все взмахи, прыжки и повороты сопровождаются похожим на звериный рык криком. В этих танцах они выражают признательность всем богам, каким только не лень. Один посвящен тому-то, второй — другому. Однако интересней, что все те танцы скроены из противоречий: горячей стихии огня и охлаждающего льда, праздника и горя, смех и слез. Скажете, что уж в этой вещи нет ничего особенного. И ошибетесь. В мазурке и кадрили сплетение противоположностей восходит к любви, прослеживающейся между танцующими, даже влюбленности. А у язычников все не так. Парами там танцуют редко, а если и танцуют, то между партнерами нет никакой «химии» отношений. Они отвлечены от такой парадоксальной вещи как «любовь». Самой противоречивой на свете, насколько я могу судить, — в ответ Михаэль удостоился грозного в свою сторону взгляда. Усмехнулся, чтобы продолжить. — Как бы странно это не звучало, они в нее не верят. Ну, сказать точнее, во всеобщее о ней представление как о чем-то пылком и страстном. Для язычников она какая-то другая: возвышенная, далекая от плоти и крови. Танцы же — слишком приземленная вещь. Далеко они находятся от неба, а поэтому недостойны того, чтобы воплощать собою любовь. Интересно, не находите? — Интересно, конечно, но не так, как слушать про тебя самого. И откуда ты о них так много знаешь? — Как вам известно, мое кочевое племя называют «чанке», что значит «трава». Но помимо моего есть и были другие. Такие, о которых обычный житель Лиадора и понятия не имеет. Все потому, что только чанке выходят на связь с современниками из городов и деревень. Все остальные ведут не просто кочевой образ жизни, но и стараются не попадаться таким как мы с Вами на глаза. Они изолированы от общества. Чанке были и есть их связующее звено с внешним миром. А что? Кроме свободы им больше ничего и не нужно. Вот уж точно, преданные своей идее люди. Многие из них ни разу не видели нарядов как из высшего, так и низшего света. Никто не знает о лампах, о фонарях, о книгах и запахе типографских чернил. К одному из таких племен относится и довольно большая группа язычников, с которыми наши контактировали особенно часто. Фухэ. Когда-то давно они ушли из городов и начали свое существование как кочевники. Якобы они получили такое наставление от богов. От них-то я все и узнал. Знаете, сдружился с некоторыми их ребятами, которые мне все и показывали, и рассказывали. Учили танцевать. Только не ревнуйте! Все было вполне строго и невинно. — Поверю тебе на слово. — Капли дождя стали тяжелей. К счастью, зонт, который он все это время нес, пригодился. Он был черным и большим — прикрывал головы обоих. — И как? — Спасибо, — коротко кивнув. — Танцевать в их манере несложно, хотя сначала может показаться совсем не так. Это просто совершенно другой язык, к чему надо быть особенно готовым. Прежде всего, их танцы для одиночек, нежели пар. Движения стихийные, почти не регулируемые. Есть какие-то базовые вещи — куда без них? — но большинство движений придумывается на ходу. Якобы потому, что боги направляют танцующих сами, двигают их руками да ногами как марионеточными. — Интересное дело. А как, — завернул Эльдар за угол и тут же подхватил возлюбленного под локоть, — ты смотришь на то, чтобы потанцевать со мной не по-язычески? Новый год мы отмечаем с размахом, так что почему бы тебе не согласиться прийти со мной на бал? — Ваше Высочество, — хлопнул себя Михаэль по лбу, — это невозможно. Я же альфа. — А мне все равно. — Как всегда? — Как всегда. — Ха-а-а! С Вами спорить — себе дороже. Будь по-вашему. А мы, кажется, уже и на месте. Принц зашел первым. За ним — Михаэль. Подумать только, как Эльдар легко в этот раз добился своего! Редко когда его Истинный вот так просто решался вообще присутствовать на людных мероприятиях, не что проявлять хоть какую-то активность. На прошлых новогодних балах его, например, не было, а Эльдару приходилось отдуваться одному. Их отношения вообще развивались долго, потому как были уж очень особенными и несколько стыдными в глазах общества. Его Мишу остро чувствовал осуждение со всех сторон, а поэтому старался быть максимально холодным с его Высочеством. Но какая разница, когда лично второму на общество было плевать с самой высокой дворцовой башни? К тому же наедине они оба превращались в совершенно других людей. Нежные поцелуи, объятия, разговоры… Да и история у них была более чем странная. *** Язычник? Тут сложно сказать да или нет: аргументы клонят чашу весов то в одну, то в другую сторону. Смотря с одного боку, можно заявить нет. Он не носил ритуальных татуировок или тонких золоченных браслетов с бубенчиками, ни разу и близко не подходил к храмам язычников и не знал ни одной молитвы. Однако… несложно найти и доказательства за. Правильно ли мы вообще понимаем слово «язычник»? Это ведь не только тот, кто верит в богов. Чаще оно звучит в устах людей с другими, меньше выраженными оттенками. Для них язычник — это кто-то непонятный. Язычник — это бездомный. Язычник — это свободолюбец. Язычник — это чужой. Так можно унизить, оскорбить, навести порчу или позор; можно заставить улыбнуться бродягу или юродивого; можно превознести босого странника над горожанами, сковавшими себя цепями обязательств и кирпича. Язычник — это тот, чья крыша — голубое небо, а стены — скопления деревьев вокруг. Звезды — их фонари, солнце — часы, а болотные травы — лекарства. Язычник — человек, которого одновременно можно уважать и презирать, любить за свободный дух и ненавидеть безумную искру его глаз. Язычник бешеный и яркий, эмоциональный и свободный до мозга костей. Любящий петь и танцевать у горячих языков костра. Человек, в чьей груди горит самое яркое пламя. Тот, кто отказался от общества и вместо начал общаться с природой. Тот, кто понимает землю, животных и птиц, кто слышит растения и ловит в порывах ветра шепелявые слова. Тот, кто верит в силу своего огня. И он такой же. Мальчик природы и неба, свободолюбивый и босой безумец. Чьи пятки щекотала трава и обжигали языки костра. Странный и непонятный. С детства его воспитывали деревья и зверье: птицы пели над ухом колыбельные, ветер учил бесшумно ступать, а лошади — бегом и с боем прорывать сквозь шторм. В волосах застывала морская соль, в кожу впитались шипучие холодные воды и натерли ее до белизны жаркие пески. Родители учили старинным песням солнца, реки, лунного луча и цветочных полей. Он знал каждый природный уголок своей страны. Видел и полупустынные края, и тонущие в растениях, и покрытые ледниками, и жаркие, сухие. Он умел восхищаться и видеть красоту в самых незначительных вещах. Язычник. Однако многие его сторонились по причине совершенно иной. К людям, перешедшим в язычество, общество относилось спокойно, хотя и с усмешкой, но тех, кто бросил природу ради города, не только не понимали, но и презирали, ненавидели остатками души. Он был сыном ветра, но горячий запах пыли и дорог охотно поменял на уют. Как-то их повозки проезжали около столицы: хотели продать на ярмарке всякого интересного товара. Он, как уже взрослый, пошел с остальными, затерялся в толпе и… ушел от кочевников навсегда. Одно время его искали, подали по разным газетам фотографии, но когда ничего не добились, оставили. Навсегда вычеркнули из своей жизни, как и парень — их. Михаэль. Бесфамильный кочевник-альфа. Его презирали и отказывались брать на работу, в школу приняли со скрипом. Тринадцатилетний, впрочем, оказался парнем неглупым, а потому ему к восемнадцати дали шанс поступить в финансовый колледж. Он был счастлив и с этим. Никуда больше его все равно не пустили бы. Давление сносил стойко, одиночество — тоже неплохо, радовался тому, что никто не хотел его касаться. Обычному человеку было даже смотреть больно на его обнаженную спину, не то что дотрагиваться испещренных шрамами и морщинами грубых рук. И вроде все в его жизни складывалось неплохо, хотя и не слишком радужно. Пока он не встретил его… Истинного. И все бы ничего, но то был не милый омега и даже не бета, а самый настоящий альфа. Амбициозный, сильный как физически, так и духовно. Со стержнем. Настоящий лидер. С одной стороны, Михаэль любил таких людей, к ним тянулся, верил и поклонялся, а с другой… Не хотелось ему быть в постели пассивным партнером. Получилось бы, начал избегать. Да только это был его работодатель. Три года после Михаэль закончил и училище. Ему повезло крупно: на следующий же день он увидел объявление в новенькой газете. На работу приглашали бухгалтера. Желательно, молодого и амбициозного альфу с соответствующим профессиональным образованием. Конечно, он не мог не обратить на это внимания. Так надоело работать официантом в каком-то захудалом кабачке. Денег нужно было больше, потому что выжить на старую зарплату бывшему студенту не представлялось возможным. Если в училище было общежитие, то теперь Михаэль был вынужден снимать квартирку в трущобах. На еду не оставалось совсем. И поэтому с счастьем на душе он пошел на собеседование. Хотя, какое там собеседование! Мало того, что за дверью его ждал сам Его Высочество Эльдар, так они и Истинными оказались. Остальных кандидатов вышвырнули разом, пока эти двое только всматривались друг в друга и хлопали губами. Михаэль, по крайней мере, никак не ожидал. Ударивший в нос сладкий запах ванили напрочь сбил альфу с толку. Глаза принца тоже расширились от удивления, надулись ноздри. Истинные… Кажется, судьба любила над ним насмехаться. То он родился там, где не должен был, то общество отказалось его принять, то… это. Михаэль развернулся и попытался уйти. Даже не так. Убежать. Прочь. Но Его Высочество остановил, крепко взяв за руку. Зарычал: — Ты никуда не уйдешь. Я беру тебя. — Разве я не могу уйти по собственному желанию? — Михаэль был уверен, что его сейчас отпустят. Но прогадал. — Не можешь, — сказал как отрезал. И чуть погодя, добавил: — Как тебя зовут? — Михаэль. Сен-Ришер, — ему недавно присвоили фамилию. — Хорошо. Значит, Мишу. Ты одно время поживешь в моей городской квартире, пока мы не решим все с твоей работой. — А Вас, — повернулся Михаэль к принцу. В глазах блестел огонек, — мое мнение совсем не интересует? Эльдар приторно улыбнулся и закивал. — Обращайся ко мне на «ты». — Ну уж нет, — и чуть-чуть помедлив: — И Вашего предложения я принять не могу. Общество не поймет, когда узнает, что мы Истинные. Они будут думать, что… — Мне, — Дар придвинулся к нему вплотную, все еще не выпуская руки. — Глубоко. Наплевать, — а последнее и вовсе выдохнул прямо в губы. — И тебя не должно волновать. Взять на должность именно тебя — идеальный вариант. Ты Истинный, а значит, точно меня не предашь. — И мое мнение, я понимаю, Вас не интересует опять? А ведь когда-нибудь и с ним придется считаться. Я же все-таки альфа. — Ну, начальник-то тут я, — искажая губы в язвительной усмешке. — Не смейтесь, пожалуйста. Я ведь все еще могу уйти. Мне ничего не стоит сломать Ваше запястье и высвободиться из таких хрупких пальцев. И Эльдар действительно замолчал, ослабил хватку, лицо его стало серьезней. Неужели подействовало? Интересное оружие. — Значит, все-таки интересует. Отпустите, Ваше Высочество. Я останусь. *** Наше время В глаза ударили бело-розовые лучи солнца. Он невольно поморщился и попытался отвернуться от света. Не получилось: все тело затекло. Пришлось, все еще морщась, протереть сонные глаза и проснуться. Солнце поднялось высоко. Белый свет залил не только улицу, но и комнату, бликами играл на бирюзовой поверхности моря. Стекла вовсе от него превратились в яркие утренние фонари. Подумать только, а рассветать стало раньше. Почему-то до Натана (заснувшего прямо на чужих коленях) это дошло только сейчас. Он попытался поднять голову и тут же от боли хлопнулся обратно, на живую подушку. Шея ныла, а руку, на которой лежал, кажется, отняло вовсе. Кое-как преодолев себя, он приподнялся, дабы освободить нечувствительную конечность. Неужели правда отнялась? Ан нет, встал, и ее начало неприятно покалывать: кровь бурно хлынула к пальцам. Во рту стоял неприятный привкус слюны, в ней были запачканы губы и нос, а голова гудела. Провел рукой по волосам: встопорщились. Ко всему прочему, наружу просился ужин. Проснулся будто после бурной ночи. А что было вчера? Вроде бы никакой выпивки. Говорить они тоже не говорили, только смотрели друг на друга по-особенному, как во второсортных любовных романах. Через какое-то время омега заснул, разморенный теплом. Сквозь сон он, помнится, чувствовал, как Альберт перебирал его волосы. Наверное, немного погодя и сам альфа отключился. Перекатившись на пол (потому как встать он был не в состоянии) и больно приложившись головой о пол, Натан ойкнул и посмотрел на альфу. Нет, выглядел он определенно лучше, чем омега (по крайней мере, так второму казалось). С другой стороны, тот боялся подумать, что почувствует Его Высочество как проснется. Голова упала на грудь, отчего шея будет стрелять уж точно несколько дней, ноги все еще стояли на полу под прямым углом, а значит могли онеметь за время сна. Одни руки оказались в нормальном положении — висели на подлокотниках. Еще раз оглядев альфу с головы до ног, Нат резко отвернулся: уже запах, разнесшийся по библиотеке, вызывал в горле комок желчи. Омега предпочел отползти к окну. Заболели колени от ударов по деревянному полу — скоро появятся синяки. На ногах ему держаться было тяжело, поэтому встал, облокачиваясь на подоконник. Открыл окно, что выходило на море. В проем тут же ворвался аромат свежести и снега, перемешанный с солью, отчего стало легче дышать. С утра пораньше на этом утесе любили шастать пажи и дети слуг, однако сейчас он пустовал. Значило ли это, что они проспали? Или наоборот, поднялись раньше обычного? Знать бы время, когда здесь не было ни одних часов! Хотя, может, если в карманах альфы порыскать… — Как будто эля вчера наклюкался в трактире… — а вот и он проснулся. — Ага, похожие ощущения. Посмотри-ка, сколько сейчас времени, — и тут же пояснил: — А то мне боязно, как бы мы с тобой не проспали. — М-м-м… Пятнадцать минут восьмого, — Натан недовольно хмыкнул. — А я обычно и позже встаю. Да ты не бойся, никто раньше часов девяти точно не проснется, — он поднялся с кресла, почувствовав, что ноги ожили, и нетвердо встал. И, пока он еще не мог нормально ходить, принялся растирать больную шею. Натан же опять повернулся к окну и задышал морем. К сожалению, им действительно можно было только дышать. Жаль, что даже летом оно оставалось слишком холодным для плавания. Но все равно хорошо… «Как и ожидалось, проспал», — подумал Натан чуть погодя. И действительно, дети, как обезумевшие, бегали по утесу точно вставали — около шести с половиной, редко семи часов. Тут уж их успели загнать назад. Впрочем, они могли и вовсе не прийти, а готовиться с празднику. Дел у слуг явно было невпроворот, считая, что из всех осталась только половина. Сложно было представить, как они будут справляться на первом в этом сезоне балу. Как справится Натан, тоже оставалось загадкой. Придется же со всеми королями-императорами завести разговор, потанцевать. Впрочем, сейчас омега, думая об этом, отчего-то не волновался. Знаете, как будто выработался иммунитет. Он ведь как-то и самого императора перестал бояться, и всех придворных с своими приторными улыбочками — может, и этой фобией переболел? Они, как показала практика, были совсем не такими страшными, чтобы их можно было бояться. По крайней мере, Натану хотелось на это надеяться. — А у тебя, ты хочешь сказать, ничего не болит? — раздалось сзади. — А как же! Рука, чертовка, онемела, шею в левый бок не повернуть. Во рту такой вкус стоит, который я даже на утро после кабака не ощущал, — Натан отвернулся от окна. Закрывать не стал — пусть проветрится. — Да не смотри ты так на меня! Я, по твоему мнению, похож на трезвенника? — Более чем. По закону омегам до двадцати лет распивать алкоголь запрещено. — Не, я согласен, малолеток в пабы не пускают, а мне просто очень повезло с ростом. В пятнадцать лет я был немногим ниже, чем сейчас. Вот смеху было, когда моих друзей, которые только в последний год вымахали, выгнали, а мне разрешили остаться. А еще поругали за то, что детей хотел с собой провести. Смешок. — Значит, от пары бокалов вина ты сегодня точно не упадешь? Или на радостях напьешься? — Но-но, я культурный человек, который напивается только на свой день рождения! Ну, и на другие праздники. Иногда. Редко. Все-таки похмелье — это ощущение не из приятных. Хоть попросишься меня встать, не встану. Выстрелом в голову пригрозишь — тоже. Тошно, ей-боги, тошно. — Да ладно, ничего, пойдем лучше. Мне и тебе пора бы привести себя в порядок. И в ночное переодеться. Небось, я выгляжу как чучело, — и принц тронулся с места. Натан пошел за ним, само собой, не став закрывать окно. Ему нравилось дышать ароматом бирюзовой воды, который приносил в библиотеку ветер. Да, осядет на книгах соль вместе с пылью, да, песок и мелкая каменная дробь — однако только в том случае, если долго не убирать. Сюда же горничные приходили каждый день. Пройдя мимо третьего стеллажа, Натан вдруг заговорил: — Для соблюдения традиций, я так понимаю? Моя самая нелюбимая часть всей недели. Даже в приюте заставляли исполнять эти дикие обряды. Что за жизнь! Как же я их терпеть не могу, вот ей-боги! — Не ты один, Натаниэль, — Альберт открыл перед собой дверь и пропустил омегу вперед. Второй невольно поморщился: никак к этому не привыкнет. Перед ним открывали двери, расступались прохожие, большинство исключительно обращалось на «вы», именуя «вашей Светлостью», никаких дружеских пинков и смешных окликов. К такому, знаете ли, привыкнуть сложно. — М-м-м? Ей-боги? — А ты наблюдательный. Я верю в богов. И горжусь этим. А ты сам? — Верю в их отсутствие. *** — Обидно, когда даже твой жених идет на ежегодный бал, а тебе «не положено». Люк сидел на кровати и читал толстый том сказок, собранных со всех концов мира. Периодически чтение завлекало, но чаще глаза лишь бездумно скользили по страницам. Его мысли занимало другое. Четырнадцать лет — что за возраст! А ведь если подумать, то омеги во всех этих сказках его ровесники или старше буквально на пару лет. Они в этом возрасте выходили замуж, являлись ко двору и кружились на балах в ослепительных по своей красоте платьях. Чем он, спрашивается, хуже этих выдуманных героев? Красивые длинные волосы, аристократическая бледность, блестящие зеленые глаза, изящные пальцы — все было. Чего еще нужно? Конечно! Раньше родиться. В нынешнее время детям, причем только омегам, не давали самостоятельности и права голоса. Ну, может быть, второго не было и у принцев Среднего Времени*, но они могли вполне самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Сейчас же о детях так хотели заботиться, что это выходило боком всем: и родителям, и сыновьям. «Излишне» вовсе не значит «хорошо». Почему же тогда всем наплевать? Однако и это не все. Одновременно с тем, что ему не давали достаточной свободы для нормальной жизни, обычной родительской заботы Люций тоже не чувствовал. Ни объятий, ни улыбок. Папа для этого был слишком зациклен на себе, а отец — на работе. Второй, как альфа, еще и считал ребенка-омегу пустым местом. Только тем и отделывался, что деньгами и дорогими подарками. Как же Люка этот холод достал. «Вы уж, если ограничиваете, — думал он, — то, пожалуйста, действительно заботьтесь. Не хотите, то отпустите меня отсюда». Так порою хотелось, чтобы они, наконец, выбрали, как хотят себя вести. Кто его в здравом уме, конечно, отпустит… Это и общественный позор, и потеря какого-никакого, а помощника. Ну, а как же чувства? В воздухе над спальней вечно сквозило одиночество. Легкий ветер, но холодный, ощутимый и частый. Его вечный крест. Люк грустно посмотрел в окно, в котором он видел подъезжающие ко дворцу онтроны и богато наряженные семьи. Принялся читать вновь. Минимум, когда ему светит появиться на балу — семнадцать лет. Конечно, такие проводили и отдельно для детей, но это была скука смертная. Люк хотел отведать чего-то взрослого, желанного и запретного. Их мир, он считал, другой. Свободный, реальный, сложный, но непредсказуемый и яркий, в отличие от детского, скучного и цикличного. Где его долгожданная встряска? Буря, схватка до первой крови, неудержимый шторм? Ничего. А там, где существуют взрослые, все нет так. Их непредсказуемость преследует день ото дня, гонит прочь, вертит так, что кружится голова. Они могут, имеют право избить любого, почувствовать хруст челостей и зубов под кулаком, попробовать кровь из разбитых губ. Та, следующая, жизнь Люка привлекала больше, чем нынешняя. Она же лучше! Так ему казалось. Но мы то с вами знаем, что это не так. Жаль, не можем сказать. Коль даже найдем способ, послушает ли он нас? Таким надо все попробовать на собственной шкуре. Люди, похожие на Люция, могут учиться только на своих ошибках. Говорят, эти представители рода человеческого глупее других. Однако я считаю по-другому. По крайней мере, мне хочется верить, что они вносят особый вклад в развитие человечества именно что своими собственными ошибками, масштабными или не очень. Тогда другие, их сородичи, будут учиться на чужом опыте и не допускать подобных, иногда фатальных, огрех. «Ну вот, опять отвлекся! — Люций удрученно вздохнул и перелистнул несколько страниц обратно. Текст опять проскальзывал перед глазами. — Может, тогда лучше вообще не читать? Разумно». Так книга полетела на другой конец кровати, а сам омега плюхнулся спиной на мягкое одеяло, закрыв глаза. В такие минуты, когда не дремлешь и тем более не спишь, было удобней всего фантазировать. Перед глазами вставали другие, пусть и размытые, миры, люди, в ушах звенели придуманные мысли и разговоры. Нос чуял запахи, которых нет, по коже проходила волнительная дрожь. Тут он мог погрузиться в личную фантазию, где все другое, где он отважный герой с собственной судьбой и свободой, а горькое молчание не сопровождает день ото дня. «Хотя, — думал он в такие моменты, — другие не разговаривают со мной из-за моего же жестокого характера». В это размытое время он мог признаться себе в том, чего не хотел понимать в реальности. Другая жизнь, другой он, другой воздух — за фантазией ничего больше нет. Так почему бы ему не признать всех его реальных ошибок, чтобы не повторять их здесь, в мире свободы? И он говорил с собой. Говорил, параллельно ступая в ярком балахоне по луговой траве. «К тому же папа и отец разговаривают со мной так часто, как могут. Сегодня мы с ними проговорили около часа, хотя они оба зашли только пожелать мне сладких снов. Хочу объятий, но хотя бы так. Они дают мне тепло, как могут. И все же… мне действительно одиноко. Я хочу упасть кому-нибудь на грудь и почувствовать, как бьется чужое сердце. Иногда мне кажется, что у родителей его попросту нет. Даже одного на двоих. Мука. И хотел бы я все исправить, но это так сложно! Если я хоть попробую, меня оттолкнут. Нельзя. Страшная мука. Хочется, чтобы кто-то страдал так же. Даже это поможет скрасить мое ужасное существование. А чего другим чувствовать одиночество? Здесь не говорят только со мной. Здесь только ко мне относятся иначе. Того нельзя, этого нельзя. Прикасаться к кому-то без разрешения — распущенность. Благородному омеге, кажется, можно только помалкивать. А так хочется впитать в себя человеческое тепло. Хочется. Даже если ради этого придется согрешить». Только находясь в фантазии, Люк становился другим, только в этот миг он мог расставить приоритеты. Ведь, по сути, ему была нужна не свобода, а обычная теплота человеческих рук. Вскоре громкие звуки внизу вырвали из сна фантазий. Да, за этим делом он все-таки заснул. Недовольно поднявшись, он кинул быстрый взгляд на тумбочку. К счастью, стакан с водой там был. Однако подняв, он заметил что-то еще. Мелкую записку позади. Выпив до дна, Люций взял бумажку и поспешно ее раскрыл. Мучил вопрос: «Кто же мог так тихо прийти и даже не разбудить?» Незнакомый почерк. «Скучно? Ну ничего! Давай повеселимся вместе. Обсудим завтра днем. Твой Натан». — Натан, значит. Хоть один человек понимает, что мне до ужаса скучно, — «ты не прав». — А я и не против. Обсудим. А сегодня пусть еще веселятся. Не так уж и много я упускаю. Внизу слышались сотни голосов. Скоро откроют бал.