Апельсины и Васильки

Все гости сошлись в бальный зал. У дальней стены блестела вишня, окна были прикрыты кремовыми шторами с золотой бахромой понизу, под потолком сверкали алмазные люстры. Свет бликами играл на стенах, белыми шипами впивался в неподготовленные глаза: до того он был ярок. Зала была просторнее других помещений во дворце: из мебели там находились только рядочки обитых красным бархатом стульев и — на возвышениях — столики с новыми, заботливо уложенными колодами карт. Боковые дверцы вели в буфет и небольшие гостиные. В углу над скрипками и виолончелями колдовал оркестр, то и дело в их руках шуршали ноты. Стены были украшены позолоченными барельефами и лепниной, в углах зала стояли светильники на такой же, блестящей золотом, ножке. Потолок расписан восхитительными фресками с языческими и народными мотивами. Между тем, главной гордостью зала был янтарный пол. Он был сложен из квадратов светлого и темного камня, отчего вся зала утопала в оранжевом свете, отраженном от плит. На создание такого покрытия потребовались не только недюжинные средства, но и множество искусных рук для работы с хрупким материалом. Результат более чем удовлетворял: пол сверкал, на нем было удобно танцевать и скользить. От застывшей смолы звоном отражался стук многочисленных каблуков, отбивавших незадачливый ритм. Полонез. Такой, казалось бы, легкий, такой странный и, по существу, ненужный танец. Даже не танец — шествие. От других и обычной ходьбы его отличал особый порядок шагов. Легко то приседая на одной ноге, то чуть подпрыгивая в воздух и одновременно вынося свободный оттянутый носок вперед, шествовала колонна. Ей сопутствовала торжественная музыка — гулкий скучающий звук. Так, шаг за шагом, стараясь не зевать, пары продвигались внутрь. По-особенному танцующие держали и руки: альфы прятали свободную за спину, беты держали прямо, чуть отведенной от корпуса, омеги поднимали параллельно полу, открывая в воздух ладонь. И только положение в колонне — слева или справа — решало, ведущий ли этот человек или ведомый. Кладет ли он свою руку в чужую или принимает ладонь партнера. Однополые и другие, с нашей точки зрения, «странные» пары не были для высшего лиадорского общества чем-то редким и осуждаемым. Свет знал разные случаи и ко всем относился по-отечески. Однако автор отвлекся. Полонез скучен: он не предлагает ни разнообразных па, ни поддержек, ни дозволения положить руку на талию любимого. Тем не менее, ни один из присутствующих никогда с этим не согласится. Чем же тогда так знаменателен танец-шествие? За какие такие заслуги его важность могли отстаивать все, от мала до велика? Даже воздух, наполненный сотнями запахов? Посмотрите на этот ровной ряд, вьющийся у стены змейкой: шуршат нижние юбки, колышутся высокие прически, кольца звенят на перстах, а воротник сорочки вовсе хрустит. Гордо поднятые головы, наряды, идеально сидящие на фигуре, военные мундиры обвиты орденами и медалями. Длинные черные ресницы, обильные румяна на щеках, яркая красная помада. На всех — чуть стягивающие талию корсеты. Или не чуть, говоря про мужчин с пышными формами… Тяжелые серьги из бирюзы во время танца до боли оттягивали мочки. И даже так измученные лица сияли улыбкой богача: «Смотрите на меня, да, я могу это себе позволить!» Полонез был выставкой славы, блеска и положения. Богатое платье, сюртук с иголочки, гордое аристократическое лицо — все в нем пестрело пышностью и великолепием. Вот оно — великое значение. Показать себя. Танец-шествие был закончен. Музыка смолкла, а вместо нее воздух залы наполнили хлопки и хаотичный стук каблуков. Пары поспешили встать к рядам стульев у противоположных стен. Хозяева бала стояли в центре. «Вальс», — решил про себя Натан, все еще держа за руку своего кавалера. Альберта, само собой. Неимоверно скучно, не находите? Партнер, что и говорить, достался ему не по воле случая, а всеобщей договоренности. Конечно, они же помолвлены! Как может быть иначе? Особенно «счастливые» за них придворные ну никак не могли представить их, что называется, друг без друга. Что в одном танце, что в следующем… И пусть бальный этикет не разрешал постоянно танцевать с одним и тем же партнерам, на них могли вполне закрыть глаза. Да что закрыть — самих подтолкнуть нарушить светские правила. К тому же скоро, через пять месяцев, свадьба, «надо же голубкам друг к другу притереться». Ах, что за слова! Так бы Натан и задушил всех на месте. От близости свадьбы и напоминаний об этом становилось только хуже. Зачем вообще так скоро? Этого омега никак не мог понять и, тем более, объяснить. Знал, что сложился обычай. Но, честно говоря, насчет них у него было особое мнение: «Традиции созданы для того, чтобы их нарушать!» Может быть, это что-то подростковое, бунтарское в нем говорило, Нат не смел отрицать. И все же… Да это просто нерационально! Ах, логика, где же ты? Спрятали тебя они, изверги, что теперь и не найти. Несмотря на то, что теперь Натан стал добрее относится к Истинному и жениху по совместительству, к свадьбе он не был готов. Что и говорить, если сейчас он волновался танцевать, тревожно вглядываясь в движения императорской четы. Скоро и ему вступать, а в чем Натан не был уверен, так в своих ногах. Каждый божий день на протяжении этого месяца омега упражнялся в танцах. Вальс, мазурка, полька и кадриль — только основы основ, но разучивать шаги от этого легче не становилось. То и дело он путался в ногах, движениях, забывал по спину и грациозность. Однако некоторые дались сразу же, как будто Натан их когда-то изучал. Это, конечно, невозможно, но других объяснений он найти не мог. Если бы был прирожденным танцором, то все бы движениями ему удавались без усилий. Более того, те, что он знал, оказались довольно сложными. Ну, в сравнении с знаменитыми шагами вальса, которые омега тоже не мог нормально исполнить. Чем объяснить аномалию? Он терялся в догадках, а от этого становилось не по себе. Тайны, одни тайны. А стоит ли говорить, что Натаниэль терпеть не мог всяких скрытностей? От самокопания он очнулся только тогда, когда Альберт отпустил его руку и вновь предложил, кланяясь. Натан сглотнул. Кивнул и положил ладонь в чужую. «Значит, пора». И знаете, кружиться по большому квадрату и параллельно смотреть в чужие глаза оказалось более чем увлекательно. Все-таки натренировали его знатно: ноги и руки двигались сами по себе, а в голове только и скользили воздушные, наивные и честные мысли. Вновь и вновь крутился под чужой рукой, шагал то назад, то вперед, направляемый чужой волей — казалось бы, что в этом такого может быть? Только отвращение. Ан нет, Натану действительно нравилось быть таким, ведомым. Неужели он становился… омегой? Телом, конечно, он был им всегда, но не чувствами. Представлял себя не на тот возраст, не на тот пол, а сейчас будто свыкался с самим собой. Интересно. Если бы только было время об этом думать! Натан погрузился в море движения и эмоций. Вальс кружил его, нес, как соленые морские волны. На границе сознания удалось понять, зачем детей учат с раннего возраста танцевать: во время их первого взрослого танца не будет времени думать, какую ногу поставить, куда сделать шаг и повернуться. Ум затмевает что-то ему неподвластное. Чувство. Пожалуй, единственное, что способен ощущать — как тонешь. Не впрямую, само собой. Во взгляде напротив. Совсем неважно, какого цвета глаза, ореха или чистейшего неба, у них всех есть такое особенное свойство — в романтичные минуты затягивать как водоворот. Так и начинался его бурный, полный впечатлений и радостей вечер. *** — Зря Вы меня, наверное, сюда привели, — констатировал Михаэль, в очередной раз поправив белую с синими блестящими узорами маску. Он стоял в уголке. В середине зала танцевали, улыбаясь и смеясь, кадриль. По полу громогласно звенели каблуки. Взрослые, в которых не было такой прыти, как в молодых, резались в карты. Проигравшие разочарованно вздыхали, а сорвавшие неплохой выигрыш свистели и улюлюкали. И там и тут шум, возня, скрип, треск, гам — слышно все и ничего одновременно. От этого шумного смерча сознание мутилось. «Точно, зря». Сложно это — стараться услышать каждое словцо и вместе с тем не обращаться ни малейшего внимания. Его слух будоражил даже скрип дверей и половиц, тихий писк комара и ранние песни жаворонка. Что говорить про этот шум! Его ушам были противопоказаны такой громкости крики и голоса. — И я был должен отказаться. Мне не место здесь. — Да ладно тебе, — дружелюбно улыбнулся Эльдар, приобняв его на плечи, — не кисни! Здесь только развлечений, а ты мнешься. — Но это, Ваше Высочество, чистейшая правда. Такому, как я, не место среди таких, как Вы. И никогда не будет. — Даже если я докажу обратное? — Да. Потому что не докажете. Прошу, не стройте такое удивленное лицо. Никакие факты и действия Вам не помогут. Мое мнение Вам, увы и ах, не сломить. — Эх, странный же ты человек, Мишу! Страннейший из всех людей, что я только встречал. Пойдем лучше, — глубоко вздохнув, Эльдар повел его куда-то вглубь, ориентируясь на громкие объявления церемониймейстера. Он что-то выкрикивал про игры. А играть принц ох как любил. Пока они вели свой бесплотный разговор, кадриль успела закончиться. Стихли легкие пружинящие шаги, музыка и радостный смех. На несколько секунд в воздухе воцарилась тишина. Однако грусть и бал — вещи несовместимые. Нужно было срочно чем-то развеять наставшее молчание. Распорядитель решил затеять для юношей и молодых людей*, пока родители обсуждали своих детей, судачили то об одном кавалере, то о другом, сватали отпрысков и вовсю выдавали замуж на словах. Бальных игр существовало великое множество: письма*, фанты, ручеек, классический и светский, шарады, котильон с цветком. Умы многих особенно захватывал последний: не только милая, но и очень коварная вещь — этот котильон. И как будто бы все в выигрыше: одному достается розовый бутон (искусственный, конечно), а второму право танцевать с очаровательным кавалером или валетом* (а в придачу — касаться чужой кожи и чувствовать, как рдеют от смущения щеки). Впрочем, мы с вами знаем, каков настоящий выигрыш на вкус! Но пусть занимал он многие головы, играть в эту незатейливую вещицу отваживались единицы. Далеко не все были для этого открыты и храбры. Да-да, для того, чтобы кому-то отказать, нужно обладать храбростью. Но что ж, сейчас и не объявляли шуточный котильон, а другую, поистине универсальную игру. Ручеек. Знакомый всем с раннего детства, но не растерявший при этом интереса и живости. Услышав одно это слово, Эльдар не мог не потащить нелюдимого Михаэля в самую гущу событий. Вот ты бежишь под аркой, высматривая себе партнера и — параллельно — одариваешь вниманием каждую скрытую туфлей ступню. А когда омеги чуть приподнимали юбки, оголяя тем самым лодыжку!.. Как же созерцание омежьих ножек будоражило его ум… Сам Михаэль долго не понимал, где находился и что же ему надо делать. Все вокруг шептались, смеясь в ладонь, поднимали руки аркой и тут же опускали, как будто делали это на пробу, очевидно, чего-то с нетерпением ждали. Какой-то игры. Вот только какой? Задавшись этим вопросом, альфа оглянулся. Никого такого же растерянного, как и он сам. Значит, все остальные знали правила, и объявлять их никто не собирался. В интересный же его втянули переплет… Еле сдержав рвавшийся наружу гнев, он зашипел Эльдару на ухо: — Может быть, хоть потрудитесь объяснить, что здесь происходит? Принц глянул на него удивленнее прежнего. — Ручеек. — Ваше Высочество!.. Вы забываетесь. Я рос среди кочевников. Откуда мне знать про эти «ручьи»? — его голос стал громче, но ненастолько, чтобы на них стали оглядываться. — И точно… О, начинается! Под музыку и шум объяснить будет сложно. Поэтому… м-м-м… просто повторяй за мной! Вот! — Ха-а-а! — конечно, Михаэль не мог на все это вздохнуть. — Вам бы точно подошла профессия ментора. Как точно умеете объяснять!.. Не дай мне сердце, я когда-нибудь снова соглашусь на эту пытку, — хотя он и не казался таким уж вымученным и уставшим. Неизвестность даже забавляла, но надо же было ради вида повозмущаться? Как позволишь своему принцу так просто совершать глупость за глупостью? Надо обязательно и везде искать логику, ценнейшую в миру и быстро исчезающую валюту. В противном случае, в тяжелой ситуации навыки не высвободятся, и все полетит к чертям с этими постоянными авантюрами и рисками Его Высочества. Нет, решительность — это, безусловно, хорошее качество, но и рисковать надо умеючи. Ставить на то, что может выгореть. И так Михаэль мог бы размышлять долго, если бы не началась веселая музыка и они не пошли вперед, высоким сводом подняв руки. Рядом пролетали валеты, тянувшие за собой кавалеров, и наоборот, одинокие и в то же мгновение подцепившие себе пару. «Так вот как оно действует. Нужно просто идти внутрь и поймать себе партнера. И так идти до конца ручейка, я понимаю. А потом? Наверное, встать в конец. Но что, только в этом и состоит игра? Слишком это просто». И действительно, этот светский ручеек готовил танцорам новые испытания: живая музыка должна была сменяться спокойной песней вальса. А пока Михаэль только спокойно наблюдал, как люди выбирали себе пару на ближайший коротенький танец. Это не могло не казаться забавным. Выбирали партнера словно на рынке: критически осматривая, поджидая и хитря — а затем, махнув на все рукой, быстро хватали любого и убегали в хвост колонны. Кто-то находил знакомого человечка. Искали по цвету перчаток (не у всех, к сожалению, находилась пара белоснежных, поэтому приходилось выкручиваться), или браслету, цвету кожи, наряду. Особенно наряду! правда, только омег. Все друг от друга отличались разительно. Цветом, вышивкой, наличием кружева и оборок, пышностью, узорами и мелкими украшениями вроде бантиков, пайеток и страз. Кто-то — их было всего трое-четверо — осмелился нарядиться в брючный костюм, а посему тут же бросались в глаза. Альф и бет если и можно было отличить, то по индивидуальным особенностям: сюртуки были практически одинаковые на вид. Несмотря на огромное количество маркеров, по которым можно было отыскать известного человека, большинство предпочитало «красть» незнакомцев. В этом «изюминка» светского ручейка — выбрать себе партнера на дальнейший вечер. Попробовал потанцевать с одним, с другим, третьим, а после, определившись, ненавязчиво завязать разговор, пригласить или добиться приглашения на первую кадриль, в крайнем случае, следующий мелкий танец. Для тех же, кто нашел себе партнера на вечер, это развлечение позволяло развеять скуку. Это же незабываемые ощущения, когда крадешь чьего-то партнера прямо из-под чужого носа! Хочется смеяться своей находчивости и положению. Чувствуешь себя не менее прекрасно, когда тебя «уводят» в ручеек. Вроде и кажется, что уходить от своей пары плохо, да как-то не задумываешься, наслаждаешься исключительно собой. По крайней мере, Мишу понимал это так, а потом и вовсе прочно удостоверился. Понятное дело, когда его украли. И не абы кто! Его Светлость Натаниэль. Как будто суждено вокруг него виться всяким королевскими особам. И чем он только привлекал их внимание? А «парочка» была более чем интересной: необычный омега и по-своему странноватый альфа. Они остановились в конце колонны. — И как же Вас зовут, любезный друг? — обратился к нему с улыбкой Натан. Его отчего-то было хорошо слышно во всем этом шуму. — Михаэль. Сен-Ришер. А Вы, верно, Ваша Светлость Натаниэль? В реальности вы намного краше, чем кажетесь по слухам. — Возможно потому, что слухи обо мне разносят не очень добрые. Но это не важно! Я что же хотел спросить… Право, простите меня за такой нетактичный вопрос. Наклонитесь, пожалуйста, это можно сказать только на ухо, — теперь, довольный результатом, продолжил: — Вы друг Эльдара, да? — и опять вернулся в обычное положение. — Рад знакомству. Пусть Вам с ним нелегко, я уверен, все образуется. — А это, — искренне смеясь, — так заметно? — Еще как, мой друг. Но Вы крепитесь. Он, правда, хороший человек, — и чуть раздраженно, переведя взгляд вперед: — И когда же оркестр начнет играть вальс? Весь схожу от нетерпения! — Вальс, Ваша Светлость? — Вальс. А что? — Да так… О, кажется, началось! *** «Мазурка — это кульминация бала, точка высшего напряжения этой ночью. Мазурка — цель родителей и влюбленных, почти провозглашение о новых свадьбах, а приглашение на нее — самый изысканный и верный способ признаться в любви. Мазурка — это три часа жизни, душевных разговоров и легких незаметных поцелуев, прекрасного волнения, сравнимого только с ощущением, которое чувствуешь во время бракосочетания…» — вот как часто любил повторять Альберту его учитель танцев. Низкий, худенький и грациозный, прямо как папа, омега, именно он разбудил в нем желание танцевать и научил это делать не хуже, чем он сам. Про мазурку он любил говорить особенно много. Не танцевать ее для молодого человека — преступление против, как минимум, половины человечества. Танец — это вообще поле битвы, но, цитируя знаменитейшего полководца всех времен и народов: «Можно выиграть бой, но проиграть сражение; можно выиграть сражение, но проиграть кампанию; можно выиграть кампанию, но проиграть войну». Классифицировать бальные танцы не составляло особого труда: те, что мелкие, только бой, сражение — вальс, полька, кампания — кадриль, но вот война — именно мазурка. Во многом опираясь на эти причины, Алан стремился научить Альберта с особым чувством исполнять именно мазурку. С одной стороны, это было альфе незачем — все равно будет Истинного искать не на балу, но учитель настаивал. «О нет, дорогой, когда-нибудь это тебе пригодится, будь уверен». Как и всегда, Алан оказался на сто процентов прав. Спустя пять лет после выхода в свет альфа понял все мыслимое и немыслимое о мазурке, что говорили, что писали, что чувствовали. Ни разу еще он не танцевал ее с кем-то, кроме учителя и, в прошлом году, Ливера, а теперь объект его мечтаний стоял супротив и ждал, когда начнется музыка. Альберт вообще был готов поспорить на многое, что именно его валет лучше прочих смотрелся в танцах. Этому находилось простое объяснение — Натаниэль еще не перегорел. Молодежь, старшее поколение уже не видело в танцах всей той прелести, которая бросалась в глаза в первый бал, а новички по советам старших скромничали, отказывались отпустить себя и наслаждаться. Для них бал не развлечение, а возможность заиметь связи, найти жениха или стать фаворитом императорской семьи. Где же тут веселиться? А Натаниэля отличала двойственная природа — он и новичок, и хотел только потанцевать. «Мазурка еще и замечательна тем, что выявляет те свойства кавалеров и валетов, которыми они наиболее привлекательны друг для друга. Каждый играет свою роль: валет легко несется вперед, и дразнящий поворот его головы придает особый шарм, создает ауру одновременно флирта и недоступности, в то время как инициатива танца остается в руках партнера. Кавалер ответственен за каждое не только свое, но движение пары, и в этом чувствует величие и силу. То он мчит его вперед, то кружит раз, два, три, падает на одно колено и заставляет танцевать вокруг себя. Он показывает себя как уверенного мужчину. При этом, как бы то ни было странно, ореол защиты вокруг себя создают двое: валет заботится об удобстве партнера, кавалер — о том, как выставить свою пару в лучшем свете. По тому, как люди танцуют именно мазурку, можно понять, насколько они подходят друг другу. Запомни это, Альберт, и проверь, насколько я был прав». Тем временем зал затих. А затем, тут же музыка началась, альфа повел Натана вперед почти бегом. И… все. Ноги и руки двигались вопреки его желанию, он был не в состоянии управиться с собственным телом, так как только одно занимало разум — наимилейшее перед ним существо. Он смотрел на него, Натан — обратно, и все в глаза, прямо, точно, как будто играли в гляделки. Ладонь легко скользила по чужой руке, задерживалась на запястье и, чуть-чуть его сжав, отпускала, перемещалась на локоть. Затем перехватывала его с другой стороны. Действо сопровождалось поворотами, как одного партнера, так и обоих. С особенным в глазах жаром они брали друг друга сначала за руку, потом отпускали, крепко подбрасывая в воздух, затем хватались за другую и вновь разъединяли. С нежностью и одновременным остервенением Альберт кружил Натана над землей; второй максимально сильно сжимал ладонями чужие плечи, чтобы, не дай боги, не упасть. И снова бег, особый, танцевальный. Чеканя о пол каблуками, они двигались по кругу. Омега бежал спереди, альфа — сзади, сжимая рукой в белой перчатке чужую талию. Резко шумный стук умолкал: кавалеры встали на колено и протянули вверх руку. пару кругов вокруг и опять бежать. Бежать, на секунду останавливаясь ради одного движения на каблуках — развести носки и соединить обратно. Затем шаг становился медленее, а руки поднимались к груди. Одно предплечье легло на другое, и танец продолжился. В такой позе обходили друг друга не раз и не два, а после снова вставали вместе, чтобы побежать. Весело и очень энергозатратно. Но не столько важен сам танец, сколько содержащийся в движениях подтекст, сколько чувства и блеск в глазах. Сколько то, что говорило у каждого внутри. А что говорило… Танцы, несмотря на их кажущуюся приземленность, будят самые возвышенные и правдивые мысли. Вот и сейчас каждый думал о чем-то очень честно, что потом мог и забыть. И о чем? Конечно же, о любви. Любовь — это вещь странная. То призрак, то проступает явственнее любого ощущаемого предмета. То переходит в ненависть, то разгорается сильнее прежнего. И не поймешь — а есть ли она на самом деле внутри? Может, скользит прозрачной вуалью, но все-таки где-то существует. Наверное, их случай был таким же. Чувства неявные, размытые, но все же где-то там сидят и ждут своего заветного часа. «Мазурка — особенный танец. Он заставляет по-другому смотреть на мир». *** Впервые утро для Натана наступило днем. В те часы, когда он должен бы вставать, спал без задних ног, так, что картечью не добудишься. Небо давно расцвело новыми легкими красками, солнце встало над горизонтом, но даже его ярчайший белый свет не слепил закрытые сном глаза. Видение не желало его отпускать ни с рассветом, ни со звеневшими каждый час ходиками. Вот прошел седьмой, вот восьмой, девятый… А что во сне? Он просто шел на восток, к только-только восходящему солнцу. Босой, в одной лишь рваной рубахе. По середине бедра вился неровный, чем-то изрезанный край. Болтались оторванные рукава. Грубая льняная ткань вымокла в крови. Ноги пошатывались. В волосах гулял ветер. Отросшие за месяц пряди падали на лоб и лезли в рот. Однако вместо того, чтобы остановиться, омега шел и шел, шел даже тогда, когда, казалось, кончились силы. Открывалось второе дыхание, потом — третье, четвертое… Как в жизни. То нам кажется, что все пропало, а силы на исходе, то мы берем себя в руки и повторяем про себя: «Прорвемся!» За упадком всегда следует прорыв. Недостаток сил порождает новые, усталость превращается в стойкость. Как из угля при жесточайших температурах появляется алмаз, так и у людей в черную жизненную полосу открывается второе дыхание. Откуда оно вообще появляется? Как из ничего что-то может получиться? Откуда для всего этого взялась энергия? Изнутри не взять, из окружающего — тоже. Значит ли это, что человек, как система, своим существованием противоречит закону сохранения энергии? Он — вечный двигатель, ничем не подпитываемый снаружи. Конечно, это не относится к телу, только к человеческой душе. Этот дух заставлял его идти дальше. Кровь текла по рукам и падала с пальцев бурыми пятнами, через секунды исчезавшими в траве. Только ромашки, белые, мелкие, от нее розовели и даже становились краше. А впереди — серый силуэт мужчины с длинным черным хвостом. Так близко и так далеко… Чертова романтика. Вслед за мыслями в сон ворвался громкий стук ходиков, возвещавших очередной час. «Интересно, какой?» Задавшийся этим вопросов, омега разлепил глаза и напрочь прогнал странное видение. Натан еле поднялся с кровати — до того ему не хотелось вставать. Не то чтобы сон был интересным, но спать все равно хотелось безумно. Во сколько они вчера закончили? Без четверти шесть. Утра. А сейчас? Смешно. Одиннадцать. Ровно. — Боги… Поздновато я опомнился. Впрочем, немудрено. Три часа мазурки меня извели. Подряд! А потом котильон, такой же длинный… Аж тошно вспоминать! Кажется, ноги до сих пор от напряжения трясутся. Наверное, оттого, что я проспал всего четыре часа. Но пора, наверное. Я же обещал повеселить беднягу Люка. Ему, наверное, до колик скучно. Мне бы — так точно. С женихом у него сразу не заладилось, остальных он попросту не замечает. Скучная жизнь да одна зеленая тоска! Тьфу, еще и голова кружится. Так не хочется выползать… Так! Либо ты расстаешься с подушками, либо… Просто вставай! — решительным движением Натан отбросил покрывало и встал. Назад тянуло со страшной силой, как будто веревками. Однако он держался стойко и даже смог пройти в ванную. Сон, наконец, сняло. Воистину, вода — это вещь живительная! Тем не менее, проволандался он этак два часа. Усталость давала о себе знать. Он вставал у стены и на секунду закрывал глаза. Проходило как минимум несколько минут. И перерывы такие делал часто. Деяти, подошедший чуть позже, такому положению дел никак не препятствовал. А что, как он мог не знать, что балы — изнурительная вещь? Вполне понимал чужие желания и оставлял все как есть. Куда его господину, в конце концов, спешить? Впрочем, и правда, спешить было особенно некуда. Может быть, и стоило поваляться еще часок?.. Но, по сути говоря, встань он на час позже, это бы мало что изменило. Только спешить бы пришлось к обеду. За столом ни Его Величества Ливера, ни Эльдара не было. Первый, верно, спал, а что делал второй, одним богам известно. Его Величество выглядел бодрым. Ну конечно, ему-то было позволено уйти раньше… Альберт, кстати говоря, тоже выглядел более-менее сносно. Синие круги, конечно, были, но только они у принца с рождения не пропадали. Единственное, что указывало на усталость — глаза, мигающие чуть дольше, чем положено. Люк… о нет, отнюдь не бодр. Выглядел мерзко. Шум вряд ли мог мешать ему спать: бал проводили в одном крыле, королевские спальни располагались в другом. Скорее всего, сам за ночь глаза не сомкнул. Натан даже пожалел на секунду, когда спросил: — Ну так что? Хотя ты устал, не думаю… — Нет! Я полон сил. Пойдем, прогуляем, воздухом подышим, — с теми же словами Люций потянул Ната за за собой. — Не ожидал от тебя такой прыти. Думал, ты не спал. — Не спал: рисовал, — и тут ему, кажется, пришла интереснейшая идея. Бросил руку и повернулся прямо к лицу Натана: — А хочешь, чтобы показал? — Почему бы и нет?