Апельсины и Васильки

Спустя неделю новогодняя суета улеглась. Все очнулись от милого праздничного сна и постепенно вливались в обычную, хотя уже весеннюю, рутину. Впрочем, лично Альберт был совсем не против. Наконец-то он почувствовал какое-никакое, а приближении весны и тепла! Птицы пели где-то высоко, природа проснулась будто от долгого сна, скинула с себя зимнее покрывало и начала потихоньку расцветать. Солнце теперь было каким-то… более теплым, что ли. Его лучи не только освещали, но и грели, не то что зимой. Небо день ото дня все наливалось синевой. Недолго ждать первых почек, запаха смолы, а затем новенькой травы, листьев, цветов. Земля перестанет походить на кашу. Альфа ждал этого времени трепетно и волнительно. Зиму он не любил совсем, а поэтому был рад, что лето совсем-совсем скоро. Вот оно: тепло, длинные дни — только руку протяни. А что зима? Ночи морозные, продолжительные, снег клубится под ногами и отвратительно хрустит, как будто ходишь по костям. Природа вся унылая, не в цвету. Эти четыре месяца она словно переживала смерть. И только к концу пробудилась окончательно. Нет-нет, Альберт совершенно не мог понять тех, кто любил это ему ненавистное время года. Он оставил бумаги, предварительно закрыв все папки, и встал. Занимался он, если честно, делом достаточно обычным и наконец его закончил. Как обычно, проверка документов, цифр вперемешку с собственными подписями и заполнением личных отчетов. А вы думали, принцам только и полагается, что прохлаждаться? Увы и ах, с устройством государства их знакомство происходит чуть ли не во младенчестве. Они фактически растут в этой атмосфере власти и труда, каждый день слыша из уст чиновников о «стабильной экономической обстановке», «внешней политике» и «трудовых пособиях». И с самого совершеннолетия обречены работать в государственных структурах. По крайней мере, крон-принц. Еще с наступления «совершенного возраста» — двадцати лет — отец ввел его в министерство внутренних дел Империи, где за три года он дослужился до неплохой, хотя и не особо влиятельной должности. Однако у такой работы был, есть и будет огромный плюс — находясь внутри государства, можно практически без ошибок оценить его сегодняшнее положение. Он засунул папку в стол и вышел из рабочего кабинета. За дверью услышал раздраженный вздох. Осознав, что налетел на кого-то дубовой дверью, немедленно ее закрыл, попутно извиняясь. Оказалось, это был Натан. «Уж никак не ожидал». Тот же, отдышавшись, начал: — У меня к тебе предложение. Помнишь, как я обещал, что покажу тебе свои стихи? Так вот, я думаю, что готов. Все-таки привык исполнять обещания. Но, — пауза, — ты не должен о них рассказывать кому-либо. Понял меня? — Понял, — а если серьезно, он не помнил, как омега что-то там ему когда-то обещал. Очевидно, если и делал это, то только в своих мыслях. — Тогда пойдем, — движения омеги были довольно странные: дерганные и очень уж резкие для него обычного. Любой бы человек заметил неладное, но альфа не стал расспрашивать Натана о его состоянии: уж лучше оставить в покое. С этими словами они направились в не так давно оживший после зимы сад. Конечно, грубо говоря. Снег, да, растаял, но ни цветов, ни почек, ни привычного запаха растений и травы еще не появилось. На деревьях и кустах трепетали листья, но старые, жухлые, чудом не слетевшие с веток зимой. Черная земля под ногами застыла в ожидании. Уже скоро на ней появится новая жизнь, а пока… Ждать, ждать и — снова — ждать. — Так вот, — начал Натан, когда они присели в дальнем углу садика, — я не то что бы много писал. Так, обрывки есть какие-то, отдельные строфы. Полноценных у меня текстов где-то пять. Трое рассказов и два стихотворения. Первый вот, — подал страницу, — совсем короткий, и двухсот слов нет. Но это такой формат. Решил устроить себе эксперимент. Он о том, почему «тексты не исчезают». Почему «рукописи не горят». Второй побольше — три странички, — немедленно вручил и те. — Он просто о природе, рассказ, что называет, ни о чем. Описательного характера. У третьего объем такой же, но сюжет интересней. О том, по-моему, — отдал последние листы, — как птенцы учатся летать. И о том, что без рисков нет и жизни. Прогляди просто, я их еще правлю. — Угу, — минуты с три молчал, перелистывая страницы. С каждой взгляд у него теплел, как и улыбка, расправлялись плечи. Подумать только, во всю длину они просто огромны! — А это интересно. Мне понравилось все. Особенно первое. — Оно отчего-то всем больше нравится. Может, из-за формата… — М-м-м… наверное, нет. Из-за языка. Много емких, красиво выстроенных фраз. А благодаря тому, что предложения имеют разную длину, текст переливается, как музыка. Его особенно приятно даже слушать, не то что читать. Ну, я так думаю. Натан призадумался. — Интересно. Я над этим подумаю. А насчет стихов… Мне они, если быть откровенным, не нравятся. Не выходило у меня никогда складно их писать. И ритм вроде соблюдаю, считаю размер, да… Нет в них, знаешь, глубины, которую я чувствую, читаю знаменитые строчки. Каждое слово подобрано точно, музыкально, строфы пестрят метафорами, эпитетами и синекдохами. Но это одно, а есть что еще такое… не подвластное описанию. Просто подумай и сравни. «Не возродится ль человек? Не возродит ли души пламя? Не вознесет победно знамя?! Опять он совершит побег?..» Чем мои строки так отличаются от написанных великими поэтами? Только честно. — У тебя написано прелестно, но слегка непонятно, вторая и третья строчки вовсе избыточные. Нужны другие, более подходящие. — Вот-вот! И я вроде пытаюсь исправить, да в голову не лезут мысли. Но мне хочется писать дальше. Хочу добиться совершенства. И если у меня впервые получится что прекрасное, я тебе первому это зачитаю. — Обещаешь? — Обещаю. *** Альберт сел на свою кровать и достал из внутреннего кармана пожелтевшую страничку, сложенную вчетверо. Когда Натан уходил, из его рукописей выпал этот листок, вот альфа и подобрал, но из-за чего-то не окликнул и не вернул, а… присвоил. Ему, если честно, ну очень понравились рассказы, написанные Натаном. Было в них что-то, чего он не находил у других. Волшебные языческие мотивы, музыка текста — многое в них завораживало принца. И тут — какая удача! — выпал кусочек очередного прелестного творения, который Альберт ну никак не мог не взять себе. И не прочитать. Ну и пусть, что потом омега на него обидится (причем вполне справедливо), альфа всегда сможет вымолить у него прощение. А сейчас хотелось только одного — прочитать! И вот он развернул страницу, поудобнее присел и начал:

Легенда о четырех сезонах года

Небо и впрямь горело над головой. Яркое зарево пожара, танцевавшие языки пламени, разлившиеся вверху тепло и дым — все говорило о пожирающем небеса огне. Солнце, разорвавшись там, на небосводе, теперь и заставляло гореть, разжигать, пожирать голубые проблески неба и птиц — точно влетали чуть подальше от земли и… Больше лучи великого светила не грели, не ласкали взор, но лишь несли с собою смерть. На землю сыпался пепел облаков. Небо разрушалось, падали его чернеющие куски и рассыпались прочь. Верхушки деревьев, достававших до самой синевы, загорались, а вскоре все превращались в огромные пылающие спички. Снега в горах таяли, сами они становились похожи на факелы оттого, что пылал только верх, полный льда. Камень же не становился пищей для огня, был одним из немногих, кто не загорался и от этого не исчезал. Люди в смятении стояли на коленях и… Нет, не кричали, не плакали и не спасали свои богатства. Лишь чего-то ждали, глядя полным надежды взором на небеса. Они могли различить наверху смутные огромные фигуры богов, а поэтому не решались хотя бы двинуться с места. Нет, боги не дадут роду людскому погибнуть, они спасут. Как когда-то спасли от злобы Матери-Земли. Вот и ныне гнев богов их не коснется. Люди понимали, что надеяться им можно только на них и Мироздание, доброе, милосердное и всепрощающее. Оно не могло не прийти им на помощь в столь трудную минуту, когда каждый рисковал загореться заживо. Казалось, вот-вот на них упадет пепельно-черное небо и передаст часть бешеной искры. О-о-о, поверьте, это пламя горело безумно, так, что ни вода, ни ветер — ничто не сможет его погасить. Кроме него самого. А ведь это был всего лишь спор двух богов-хранителей — Неба и Солнца, Сибары и Соль. И подумайте, за что? За принесенные им жертвы. Соль хотел урвать кусок у Неба сначала словами, потом, получив отказ, силой. Да, Солнце могло в этот мир нести не только тепло, но и ярость, и разрушения, и смерть. Сибара не поддавался на любые уговоры, сейчас терпел, как его брат поглощал пламенем небесно-синее тело. Он не мог поступиться принципами во имя своего комфорта, а главное, людского спокойствия, иначе бы потерял всю силу. Потерял бы единственное, что помогает держаться на Матерью-Землей, единственное, что дарит людям счастье. И ради силы Небо было готово стерпеть любые мучения. В конце концов, кто-нибудь поможет ему остановить разбушевавшееся Солнце, а Бораг вылечит травами и водой из рек времени. Боги бессмертны, а значит, он мог выносить эту пытку столько долго, сколько существует бесконечность. Огненные языки ложились на его спину, сжигали лицо, руки, оставляли бесчисленные шрамы и ожоги на всем теле. Со свистом кнута от него отлетали куски обуглившейся кожи и капли крови. Бывшие когда-то мирными, лучи хлестали его слезы, и те тут же испарялись, не достигнув земли. Соль уже не мог остановиться. Кровь и жара застилали ему глаза, огонь уничтожил всякий рассудок. И это оно, миролюбивое Солнце! Люди не совершили ему должного приношения, силе было неоткуда появиться, вот он и попросил у Неба, дорогого брата… Соль уж надеялся, что скоро почувствует, как сила потечет в жилах, а… ему отказали. Тому, кому еще не отказывали никогда. Душу мгновенно захватила ярость, ни с чем не сравнимая, неистовая, безрассудная и пугающе притягательная, а потом на его глазах полилась кровь. Реки, реки крови, ошметки мышц и кожи, черные куски тканей. Пытка. Его поразило, как руками легко совершить ее, как легко унизить, распластать перед собой и убить. Безумие охватило Солнце. И если его часть, спрятанная подсознанием, кричала против, пыталась заставить руки отпустить кнуты-лучи, то вот личность, захватившая на телом контроль, стремилась только к жестокости. И убийству. До того, как нанести первый удар, он не чувствовал в себе силы, боялся. Но только раз ударил и увидел под горячей рукой кровь, «тут и родилась в нем сила». Первобытная, дикая, одуряющая до безумия. Отныне эти пальцы как будто лишились способности созидать. Лишь рушить, ломать, лишать жизни. Небеса тонули в пожаре так неделю. Ни на секунду Соль не прекращал буйствовать, а Сибара стонать, но не сдаваться. Только люди теперь на стояли не на коленях, склонив головы, но лежали на черной траве и беззвучно плакали. Лишь плечи их слегка подрагивали. Однако именно в этот миг, полный отчаяния, пришла надежда. На востоке загорелась новая звезда, но белая и, казалось, совсем не опасная. Она не дарила своим светом тепло, нет, от нее в воздухе разливался холод. Дышать становилось легче, огонь с неба как будто отступал. Ну конечно! Антоним огню не вода и даже не ветер, а мороз, от которого дрожит и покрывается льдом кожа, глаза щиплет… Силы начали покидать Солнце. Оно не на шутку испугалось, потому что совершенно не знало, чего ждать. Не было среди них бога, который бы мог управлять холодом, никогда подобного не ощущал на себе род человеческий. Неужели это сам Троста?.. Тогда Солю было несдобровать. Животный страх поглотил его. Он боялся. Гонимый паникой, он принялся развязывать своего брата, шептать на ухо какие-то нежности, но, что главное, тушить разведенный пожар. Это давалось несложно: тело легко вбирало запасы силы. Постепенно небо светлело, дым пропал. Только новое божество ступило на территорию Сибары, как беспорядка и след простыл. И все же Соль понимал, что подобная выходка не останется без наказания, а собственный брат, верно, нескоро простит. И вот пред ним, склонившимся над умирающим Небом, предстали Бунари, бог мудрости, Бораг, их врачеватель, и… совершенный альбинос, чьи белые ресницы и кожа были покрыты кристалликами льда. Никогда раньше он не видел этого существа. Поднял глаза на старших в немом вопросе и тут же услышал: — Это сын виночерпия и отца твоего, бога огня. Зима. С ним родились и три других божества — Весна, Лето и Осень. Но сейчас не о них. Больше мы не допустим, чтобы братья дрались так из-за силы. Каждый из богов будет получать свою, равную другим, долю силы, но в один из двенадцати месяцев года. Каждый из них [месяцев] будет провозглашен именем определенного божества. И обозначать их будут сезоны — зимний, весенний, летний и осенний. Они будут так отличаться друг от друга, чтобы люди могли легко определить, какие жертвы приносить Мирозданию. Так и появились сезоны года, а затем и календарь. А еще — яркий, похожий на пожар закат. Теперь Соль знал, как надо загораться, чтобы небо окрашивалось в такой красивый цвет, но не страдало от жары. И именно такое — оранжевое, как апельсин — солнце напоминает живущим на свете людям о ссоре двух братьев и огненной неделе ужаса.

Конец.

Альфа заботливо сложил листок, засунул за пазуху, чтобы позже вернуть владельцу, и уставился глазами в стену. Улыбаясь. Кто бы мог подумать, но и такая, языческая, интерпретированная легенда ему запала в душу. Яркие описания то и дело вспыхивали в мозгу красочными картинками, история лилась перед глазами жизнью. Конечно, это был переписанный литературным языком миф, но как! Как переписан! Альберта обуревали сотни эмоций к ряду, отражаясь на лице широкой, даже маниакальной улыбкой. Нет-нет, он должен поговорить об этом с Натаном. Если похлопотать, рассказы омеги могли начать печатать и в журналах. Альфа не сомневался, что Нат об этом мечтает. Сразу было видно, что он творит не только лично для себя, но и других. Не зря же сам предложил прочитать свои тексты. Нуждался в критике, отзыве, хоть каком-то отклике со стороны читателя. И он может получить больше. По крайней мере, Альберт должен ему предложить. *** Долго омегу не пришлось ждать. Вот он уже постучал в покои принца и с порога, протянув руку, повелительно заявил: — А ну отдай! Это мое! Альберт пригласил его жестом зайти. Натан прошел вперед, громко хлопнув дверью. Хотя нельзя было сказать, что он ревностно пытался забрать творение из чужих рук. Резкость в движениях была более чем показушной, но не мог же он хотя бы для вида не позлиться и заставить умолять о прощении? На самом деле, он страстно желал, чтобы кто-нибудь его читал. И когда не обнаружил в своих листах недавно записанную легенду, даже обрадовался, что Альберт это может прочитать. В тот момент омега думал только о краже. Не пришло в голову, что листок мог достаться кому-то еще, выпасть и затеряться в саду. Интуиция, что ли, подсказывала. Вот душу осознание и грело. Однако надо было текст вернуть, показать, что обижен, зол и удивлен. Зачем? Да просто так. Нужно. — Держи-держи, не поднимай кипиш. — А нечего было чужие вещи трогать и себе присваивать. — Натан взял бумагу в руки и заложил за пазуху, чтоб не мешалась. — Читал? — Читал. — И как оно? — Прекрасно. Я был бы не прочь прочитать еще. Да и есть у меня предложение к тебе… Нат глянул на него с широко распахнутыми глазами. — И какое? — Если пройдешь собеседование, а редакторы ободрят твои рассказы, ты мог бы их публиковать в журнале. Я, конечно, не настаиваю, но это было бы отличным опытом для тебя. Омега не ответил ему ни слова. Был слишком удивлен. Он — и издаваться? Больше похоже на шутку. Он никогда о подобном и не мечтал. В конце концов, какие деньги для этого нужны, какие навыки, а у него таких и не было… Ну, может быть, и были, но Натан попросту не мог писать на заказ. Захотелось — написал, не захотелось — оставил лист пустым. Никаких обязательств, кроме как перед собой. А писать по часам… И даже так желание издаваться крепло в его душе. Наконец-то же будут читать! Любить, ненавидеть, уважать или не обращать внимания — но прочитывать и оценивать! А что для любого автора может быть лучше? Знание, что твои труды ценят и уважают, лучше всякого другого. Нет, он не мог упустить такой шанс. Ни за что. — И… что мне нужно сделать? — Я похлопочу сам, а потом дам знать, когда ты мог бы отправиться в редакцию. Главное, не упусти свой шанс. Так ты согласен? — Более чем! Честное слово, — Натан сделал пару шагов навстречу Альберту и с силой обнял. Аж затрещали кости, — Спасибо. Это… много для меня значит. — Не за что! Но ты лучше меня отпусти, придушишь не то… Да-да, вот так, спасибо тебе. Присядешь, может? Мне некуда торопиться, например. И я хотел бы с тобой поговорить. Если ты не против, конечно. Натан кивнул и сел на стул со спинкой, Альберт же плюхнулся на свою кровать. — И, — начал было альфа, но его неожиданно прервали: — Хочешь, я расскажу тебе историю? — Какую? — Подобную описанной мною легенде. Ты думаешь, я взял ее из ниоткуда? Это сказание давно ходит в устах язычников, а я лишь его перенес на бумагу и приукрасил. Если сама история укладывалась в десять-двадцать предложений, то я расширил аж до тысячи слов! — и чуть помолчав, добавил: — Ну как? Хочешь услышать? Я как раз и ее собирался переписать. Альфа на предложение тряхнул головой и откинулся на локтях. И омега начал свой рассказ: — В начале мира стояла тьма. Кромешная, разрушительная и пугающая. При этом до колкости в груди пустая. Но однажды и в ней зародилась жизнь. В самом сердце вдруг вспыхнул лучик и тут же погас. Тьма не обратила на это явление внимания, но зря. Сначала лучик появлялся редко, затем все чаще и чаще, пока его временные вспышки не слились в единый поток, не превратились в яркий белый луч. И свет, который он дарил, проявлялся все больше, захватывал огромные территории, раньше принадлежавшие тьме. Совсем скоро Мироздание озарилось. Отныне в нем смешались мрак и свет. Слившиеся их части породили Вседержителя, а уж он, отделяя от себя кусочки материи, лепил из нее своих сыновей-богов. Вместе с ним появилась и Мать-Земля, которая создала звезды, поверхность, по которой мы ходим, растения, животных и духов-гигантов — все, из чего только состоит наш мир. — Стой-стой! Что еще за Мать? — Я расскажу. Ты ведь знаешь, что все боги, что ниже по положению Вседержителя Тросты, имеют пол? Беты, альфы, омеги. Так оно и есть. Именно по подобию богов были созданы и люди. Но вот и Троста, и Мать-Земля — существа бесполые. А так как они оба и создали весь наш бренный мир, то Вседержитель приказал называть их Матерью и Отцом. Поговаривают, правда, что когда-то давно полов было не три, а целых четыре. И если от альф потомство несли омеги, то от бет — совершенно отличные от нас люди. Но по чьей-то ошибке им было суждено умереть. Вот человечество о них и забыло, но язычники, как видишь, еще помнят… Конечно, никто из нас доподлинно не знает, как выглядели четвертые люди, потому что изображать Тросту и Матерь-Землю нельзя ни под каким предлогом. Вот она, мистическая сторона вопроса, — и он на секунду замолк, чтобы сглотнуть слюну и продолжить. — Итак, на чем я остановился? Точно-точно, сыновья-боги! Они и создали по подобию своему людей. И хоть тогда род человеческий был их ниже, но все также оставался бессмертен. Пока однажды… Пока человек по имени Халор не убил любимого и Отцом, и Матерью бога надежды и доброты. Этот бета был убит горем и, очевидно, хотел всех людей лишить счастья и добра. Тогда боги не были неуязвимы, потому что недостаточно возвысились над людьми. Из-за этого Халору и удалось убить одного отравленным клинком. Мать-Земля начала буйствовать, но сыновья усыпили ее, дабы не истязала боле ни себя, ни других. Они позволили людям жить дальше, но при одном условии — те лишались бессмертия. Человек согласился. Поэтому ныне он смертен и так отличается от богов. Эта, — нажал он после небольшой паузы, — история совмещает в себе несколько легенд. И все из них я хотел бы переписать. Как думаешь, это будет интересно? — Более чем, — кивнул ему альфа. — Уверен, в скором времени все будут зачитывать твоими рассказами. Пусть это и «пропаганда» язычества, но ты пишешь хорошо. Люди должны это увидеть. И поэтому еще раз спрошу: согласен ли ты? — Согласен. — Тогда… жди. И раз уж ты начал, рассказывай дальше. Интерес так и гложет. — Ах так… Ну, есть у меня еще одна история. Знаешь ли ты, почему сейчас люди говорят на разных языках?..