Апельсины и Васильки

Казалось, в том самый миг он перестал быть человеком. Позже многие восхищались его хладнокровием, ранее не виданной выдержкой и сноровкой. А особенно — хладнокровием. Кто бы мог подумать, что этот низенький слабый человек, которого никто ни во что не ставил, вдруг покажет чудеса выносливости и силы? Кто бы мог предположить, что он, бета худосочного, если не щуплого телосложения, взвалит на свои плечи высокого и тяжелого супруга и, мало того, донесет бессознательное тело до кровати, ни разу не сбившись и не шелохнувшись? А кто — что он и после не свалится с ног? Кто — что услышит его твердый шаг, кто увидит холодные, полные силы глаза? Его Величество удивил всех: тех, кто знал его лично, тех, с кем он был лишь немного знаком, и тех, кого видел один раз в жизни. Люди и вообразить себе не могли подобный исход. Были способны понять и простить, если бы эта чувствительная и нежная натура поддалась панике, плакала и заламывала руки, а сейчас — никак не разобраться, никак не свыкнуться и никак не принять. Для Ливера же все творилось точно во сне. В том самом — сне. Он действовал по наитию, не контролировал ни рук, ни ног, и вообще не мог думать о чем-то, кроме столь драгоценной для него жизни. Показать слабость в такую трудную минуту означало бы отказаться от важнейшего в его жизни человека и чувства, а значит, опозориться и, если угодно, предать. Предать — и мужа, и, прежде всего, самого себя. Некогда было теряться, некогда оказалось рыдать, некогда устраивать истерики — некогда медлить. Тщедушное тело вытянулось в некое подобие струны, конечности наполнились силой, а решимостью — голова. Бета и сам не понял, как только выдержал на себе немаленький вес Императора, как только сумел сдвинуться с места под таким-то несносным грузом, а как после этого поплелся на дрожащих от напряжения ногах — тем более оставалось для Ливера загадкой. Как будто на то короткое время его тело стало могущественной машиной — пожалуй, единственное объяснение, что бета смог для себя отыскать. Впрочем, вздор. Невозможный вздор! Никто его плоть, увы и ах, не смог бы в одно мгновение превратить в сильный металл. А дело все было — в эмоциях, в том, как он чувствовал. Знаете ли, человек невероятно восприимчив к любой тревоге или неизвестному страху — и, тем не менее, эту восприимчивость возможно повернуть себе на благо. Всякая эмоция дает нашим душам толчок, а страх — особенно сильный. Он будит в мозгу нечто до сих пор дремавшее, темноту внутри, все скрытые возможности, которые человек раньше не смог бы реализовать. Так испуг подарил Ливеру ощущение холодной крови, дал силу, дал стойкости и дал мотив. Помог справиться с тем, с чем бы сам бета оказался бессилен бороться. Не думайте, что он сколько-нибудь нагнетал, преувеличивал, лгал, потому что… чувствовал так и только так. Его Величество Император был не только его мужем и любимым человеком, но целым миром: небом, грозою, воздухом и землей — и потерять его, значило бы умереть самому. Он настолько привык находится рядом с этим альфой, поминутно вдыхать его запах и поистине наслаждаться, привык погружаться в чужую душу с головой и сливаться точно единое целое — пожалуй, настолько, что не мог без этого дышать. Да, Ливер оказался слишком зависим от него, оказался излишне фанатичен и ведом, оказался слабым ребенком, что нуждался в непоколебимом покровителе. Однако… это не плохо. Если другие после кончины любимых мужей покорялись воле судьбы и как-то жили, то он скорее наложит на себя руки, чем смирится со смертью Его Величества. Как же это — просыпаться по утрам, не чувствуя рядом тепла, не чувствуя чужого любимого тела, не имея ни толики возможности потрепать спящего по волосам? Как же ходить, есть, общаться и пить, зная, что он ушел? Как же можно существовать, а тем более жить, больше не слыша чужого сердца в своих ушах?.. Нет, Ливеру подобное было неведомо, но и узнать он как-то желанием не горел. Может быть, именно по этой причине и не растерялся тогда, день назад, а собрал крупицы воли и спокойствия в кулак? Ради себя и собственного благополучия люди сделали бы многое, если не все. Впрочем, бета не чувствовал за собой гнусных желаний эгоиста, кроме, разве что, боязни потерять любимого. А в тот момент он вообще ничего не чувствовал. За секунду до по спине прошлась волна дрожи, да. За секунду до того, как каждая эмоция, что бета испытывал, испарилась. Остались лишь инструкции, лишь набор логических правил и установок, лишь механика. Сказать честно, Ливер и сам удивился тому, что сотворил, притом тогда же не ощущал ровным образом ничего. Словно до той сакраментальной секунды в тщедушном бете не было силы, а затем — она в нем родилась. Людям объяснить такое было настолько трудно, что почти немыслимо и недостижимо. А как тяжело им было его понять!.. Все только и могли ответить, что «мы ошибались в вас, Ваше Величество», и выразить свое сочувствие. Однако в том все и дело: они не ошибались. Эта сила хоть и была частью личности, но просыпалась крайне редко, чем, в общем-то, не влияла на повседневную жизнь. Придворные извинялись за думы о том, что «он слабохарактерен и безволен». Извиняться им не стоило, ведь все было именно так. Так на место той механической силы пришла слабость. Совершенный им вчера «подвиг» заставил мышцы и даже кости болеть явственно, стойко, невыносимо. Лейб-медик советовал бете полежать и отдохнуть. Но разве мог он жаловаться и стенать, когда жизнь самого Императора, как и его супруг предполагал, висела на волоске?.. Ливер сидел рядом с широкой постелью и внимал каждому вздоху, шороху простынь, следил за мужем в бреду, утирал холодный пот, что выступил на лбу, и то и дело морщился из-за хрипов любимого. Для него не было ничего хуже, чем наблюдать, как страдал его Император. Ради него бета мог бы лично пережить всю боль, что тот испытывал, лишь не смотреть, как медленно, но верно болезнь одерживала верх. Врач говорил, что если дело пойдет так и дальше, то лихорадка определенно заберет монаршею жизнь. Даже предполагать такой исход было подобно тяжкому телесному страданию: в душе все горело, клокотало, даже улыбка не выходила ободряющей и милой (хотя кто бы стал на нее глядеть?..). А ведь думать надо было. Надо было, дабы помочь. Неважно какими средствами. Явно того, что он стал «личной сиделкой Императора», как смели изъясняться некоторые личности, было недостаточно. Ждать же, что Ричард справится сам… Нет. Не мог. Абсолютно. Совсем. Ливер, впрочем, сильно устал, а потому успел задремать, как вдруг Император чудом открыл не помутненные бредом глаза. — Что это… тут… было со мной? — от слабости и жажды говорил его Величество тихо, невнятно и заходясь чахоточным кашлем. Только от него, громкого и хриплого, бета и продрал сонные свинцовые веки. В мыслях даже посетовать сумел, что никто не даст ни ему, ни Ричарду спокойно поспать. И тут же осадил себя за подобные думы. Как он смел так забыться и принять любимого за очередного слугу?! Порицая себя за расхлябанность, невнимательность и всяческие другие пороки, Ливер немедленно присел на кровать и наполнил первую кружку водой (которой больного стоило напоить еще около получаса тому назад). — Вы, мой Император, тяжко больны. Не надо, не надо, не стоит Вам подниматься! Лучше пейте-пейте, доктор Милона так наказал… — и хоть Его Величеству были чужды многие нежности, он охотно принял подобную заботу. Затем же, выпив несколько кружек воды, тем самым осушив полный питья кувшин, и откашлявшись в простынь, он начал, впрочем, все еще запинаясь: — Спасибо. И… как же долго… я бредил? — говорить ему все еще было трудно. — Еще со вчерашнего вечера, когда свалились в беспамятство, сир. Просто прекрасно, что Вы, наконец, проснулись, а то бы я… — …потерял, кхем-кхем, последнюю надежду? Стало быть… лейб-медик смел, кха, выразить волнение… что я умру? Так ведь? — Что Вы, я только!.. Я всего лишь с Вами поделился, ведь так волнуюсь! — Тогда… пошли за Альбертом. Кхем, и побыстрей. — Да нет же, Ваше Величество, я уверен, что Вы скоро встанете на ноги! Зачем же тревожить вашего сына, а тем более самого себя? Хотя бы хоть немного оправьтесь, а то ведь только себя насилуете! Нет-нет, я не могу этого допустить, никого, никого не буду звать. Вот! — Ты мне, кхем, перечишь? Вот уж… — Нет-нет, — поспешно и с примесью удивления, — любовь моя, как Вы могли подумать! Я только беспокоюсь о Вас и Вашем благополучии. Только доктор, один-единственный, что-то там высказал — так и помирать собрались… Но раз это Ваше приказание, я, конечно, не могу его не исполнить, — вдохнул, встав со стула и двинувшись ко дверям на ватным ногах, кое-как их открыл и одному из гвардейцев прошептал: — Приведите Его Высочество. Скажите, что Его Императорское Величество желает видеть сына. И как можно скорее! *** Всему в этом мире свойственны изменения. Однако привыкнуть к этому куда сложней, чем просто говорить. Альберт не раз убеждался, что слова и размышления скорее призваны успокоить сознание, нежели действительно что-то доказать. По крайней мере, те слова, что обращены к собственному рассудку. Он ведь и недавно чувствовал, что лжет себе, что лишь успокаивает, а не истинно верит в свои мысли. «Изменения неизбежны, а посему это не то, чего стоит боятся». Может быть, оно так и есть, но человеческий инстинкт не мог позволить ему освободиться от первозданного природного страха. В глубокой древности, когда люди только появились на Земле, они опасались перемен, как неизвестного им огня. Перемены могли отнять у них пищу, разрушить кров и лишить жизни — и как в таком случае их не бояться? Сейчас, конечно, другие времена, а многие изменения даже приносят пользу, но инстинкты, заложенные веками, увы, не вытравить и не убрать. И сколько бы Альберт не убеждал себя, что надо быть спокойней и хладнокровней, надо относится к изменениям точно данности и научиться с этим жить, он понимал одно: подобные идеи — утопия, обреченная на крах. Впрочем, не только понимал, но и уверовал, когда ранним утром еще заспанный принц вдруг не поверил своим ушам: Ваше Высочество, Его Императорское Величество просит к себе. Собирайтесь как можно скорее — боюсь, Ваш собеседник может в любую минуту умереть. «Всему в этом мире свойственно изменяться». Альфа, кажется, так говорил? Было глупо с его стороны предполагать, что раз перемены могут касаться всего вокруг, они не коснуться ни семьи, ни его самого. И ведь только недавно коснулись любимого младшего брата, а принц уже успел об этом позабыть. Разве умно — вечно наступать на одни и те же грабли?.. Пожалуй, нет, совершенно нелепо и глупо, да только, будьте уверены, наступит еще не раз и не два: забудет, судьба напомнит ему опять, а забудет вновь — напомнит еще. Жизнь, этакий садист и злодей, никогда не оставит человека в покое, никогда не утихомирит свой пыл: ей и убийство, и пытки, и смерть — все словно бы в удовольствие. И малое дело это уразуметь, но принять — куда большее и практически невозможное. Вот и Альберту второе оказалось не под силу. Недавние слова как-то улетучились из головы, а сам он думал только об одном: «Ну почему? Ну почему именно его и именно сейчас?!». Дело усугубило и то, что Император за все короткое время, в которое сын собирался к нему, не выдержал и опять погрузился в беспамятство — поговорить с ним, к сожалению, в первый раз не удалось. Альфе только и оставалось, что кусать локти и ждать. Ждать, впрочем, он захотел исключительно с пользой для дела: Альберт решил временно подменить отца и разобрать накопившиеся на его столе приказы и документы. Заодно подробней ознакомился с проектами законов, раздобыв у камердинера ключи, точным финансовым планом и прочими вещами, в которые молодой человек, в силу возраста, посвящен не был. Зачем? Ну, мало ли, знаете, что. Впрочем, об этом «мало ли» Его Высочество всячески старался не думать. Как же это неприятно — ощущать и признавать, что вот-вот близкий тебе пусть не по чувствам, но как минимум по крови человек умрет. А признавать это все-таки приходилось. Император — старик, что слишком поздно завел наследника, старик, разменявший пятый десяток, и, в общем-то, тот, кому давно бы пора уйти. Конечно же, завести с Альбертом разговор он желал только затем, чтобы передать тому если не полную власть, то временные полномочия. И не то чтобы альфа не желал ее, скорее, наоборот, горел желанием получить, но… не ценой жизни отца — да и любого другого человека. Хотя, казалось бы, по его воззрениям в этом не было ничего стыдно или предосудительного. Он знал, что люди должны умирать. Он знал, что это правильно. Он знал, что такова жизнь. И даже не боялся погибнуть сам, но… пересилить в себе чувства Альберт все никак-то ли не был способен, то ли всего лишь не хотел. От этих же самых чувств Альберт практически ничего не успел: пусть и разобрал кое-какие бумаги, пусть и подсуетился над ключами, пусть и работал изначально с максимальной продуктивностью, постепенно мысли охватывали над ним верх, а поиски пробелов и неточностей в собственных словах и вовсе увели от реального мира. Какие-то действия альфа выполнял машинально, но не ко всяким бумагам нуждался такой бытовой подход. Что уж и говорить о его результатах, если в начатом другу письме принц успел за час нацарапать не больше одного абзаца, в многом тоже машинального, наполненного этаких простеньких клише, как, например: «Здравствуй. Рад, что у тебя все хорошо. У меня же — не очень. И сейчас я расскажу, почему это так». Впрочем, альфа особенно от этого не страдал: мысли отвлекали. Так он и провел все утро, ожидая одного — когда же отец, наконец, очнется. Ближе к полудню кто-то все-таки решился потревожить Альберта, а тем самым его и спасти — в дверь постучали. Как принц и ожидал, это оказался слуга, который вновь проводит наследника к Императору. Жаль, однако, что этот слуга оказался его личным камердинером. А он был строптив, хам, да еще и страшная деревенщина — в общем, его несколько фамильярный знакомец. Он же, так и стоя в дверях, заговорил: — Ваше Высочество, доброго Вам — не воспримите как шутку — дня. Да будет Вам известно, Его Величество вновь очнулся и с нетерпением ждет Вашего с ним разговора. Впрочем, вижу я по Вам, что наш светлейший Император окочуриться быстрей, чем Вы изволите до него добраться!.. — Да куда же ты так с порога спешишь? И так шевелюсь как могу быстро, — впрочем, шел он действительно медленно — ноги еле-еле шевелились, словно застряли в патоке или меду. — Ты-то хоть страстей не накаляй, без тебя тошно… И как там он вообще? С утра хоть получше? — И получше, может, да все равно плохонько, батюшка, хоть за голову берись. Температура скачет, как дикая кобылица: то сбивать начнешь, утихомирится, то расслабишься, как опять раззадоривается! И главное — жар крепкий такой, что плачь. От него Его Величество только и бредит, еле-еле в реальность нашу вырывается. Так что спешить надобно так, как только это возможно! Пока Ваш отец в сознании еще… Вот увидел сегодня пораньше глаза его чистые, чуть было не в слезы! Боли в них сколько, и врагу злобному не пожелаешь. А прикоснуться к Его Величеству даже супруг не в силах: какие страдания это приносит старому больному телу! Ба! Не к добру это, Высочество, ох не к добру… Вот как чувствую, к концу все идет!.. — Выражаешься точно старикашка какой! Чем чувствуешь? Смоляной кудрявой головой, полной всякой инфантильной чепухи? Молоденьким сердцем, которому до смерти жить еще да жить? Интуицией, коей у тебя ни на талл? То-то же… Хватит нести этот бред! Император — человек отменного здоровья. Он не только выкарабкается, да еще тебя со мной переживет, вот увидишь! Конечно, сам принц не поверил собственным словам. Ему хотелось надеяться, что отец выздоровеет да еще с десяток лет проживет, однако же в реальности все было куда мрачней. Он видел, как часто и тяжело вздымалась чужая грудь, как по лбу ползли капли холодного пота, как тело била крупная болезненная дрожь. Он видел, что в каждом движении губ, бровей и морщин отражалось не сколько страдание, а точно отпечаток близкой смерти — и пусть такое объяснить невозможно, и пусть внутри проснулся отчаянный скептик, Альберт знал, о чем говорил. Он не чувствовал, не ощущал, не полагал, а именно видел, почему и уверовал. Впрочем, умереть от странной болезни Император бы и правда не смог — тут уж будет причина другая: что-то и недавнее, и, в какой-то мере, далекое… Альфа убедился в этом окончательно, и слова слуги: — А если… нет? Я в том смысле, что… Ну… — никакого влияния на него не смогли оказать. Впрочем, пусть так, сказанные мягко и тихо, — все равно полоснули по сердцу клинком. Вот и реакция не заставила себя ожидать: он мгновенно изменился в лице и громко, почти крича, хотя еще доверительным тоном, отчеканил: — Я. Сказал. Он. Выкарабкается, — и смягчившись, добавил: — Ну же, пошли. Чего ты-то теперь застыл? Камердинер улыбнулся ему в ответ. Поутихший и безмолвный, он быстрым шагом направился в левое крыло дворца. Ведь и правда, все-таки больной не будет ждать! По крайней мере, так долго, как им бы хотелось. Может быть, полчаса, а то и пятнадцать минут, но никак не больше того. А значит — лучше спешить. *** Летний вечера нередко бывают благодатны, светлы и теплы, но сегодня что-то с ними пошло не так. Солнце и его вездесущие лучи исчезли рано, скрылись за сереющей облачной дымкой. Поднялся влажный холодный ветер, что унес за собой теплоту. Небо готовилось к дождю. Однако дождь этот не мог похвастаться ни силой, ни зрелищностью, ни громом, ни молнией, даже градом — в целом, скучная, долгая и ни чем не примечательная морось, самый ужасный для лета исход. Впрочем, и для человека в этой погоде ничего сколько-нибудь полезного не было, нет и никогда будет. В солнечный вечер можно сидеть на улице и наслаждаться особой летней атмосферой, в грозу — из-за стекла любоваться ее, ее мощью и змеевидными вспышками, сотрясавшими черное небо. Моросью же и не полюбоваться толком, и снаружи уже не погулять, потому что стало прохладно. Более того, для многих ощущать на коже не привычные большие капли дождя, а мелкую дробь, точно утреннюю росу, было неприятно и даже мерзко. И зонтик, увы, не решение. Как же это несносно — носить его над головой, не чувствуя ровно никаких толчков, а потому и себя ощущая полным дураком! Что, говорите, сидеть внутри? О нет, какой сплин, какая скука, какая на них, на людей, страшная найдет хандра! Да и ко сну как клонит — чего хорошего?.. Однако же им, можно сказать, местным, в кои-то веки было все равно на то, что творилось за дворцовым окном. Первое, что интересовало всех и каждого, — что же будет дальше? В покои Императора не мог зайти ни один человек, кроме доктора, слуг и тех, кого он сам изволит позвать; доктор упорно молчал о состоянии Его Величества, слуги тоже оказались молчаливы, а из придворных Император никого к себе не подзывал; дворянам оставалось только строить догадки и говорить. На погоду за окном смотреть оказалось некогда. Но обитал во дворце один-единственный, исключительный человек, который лишь на стекло и глядел: высматривал капли, серое небо и поминутно вздыхал, что от дождя ему становилось тоскливо, а не хорошо. Думать о чем-то другом, кроме дождя, ему казалось вещью невозможную. И разум его, и глаза, и уши, и даже руки, выводящие на бумаги стихи — все было занято понятным явлением, что превратило сладостный летний денек в некое подобие грустной плакучей осени. Словно маленький мальчик, он стоял ото всех в стороне: не был занят проблемами «взрослых» и думал только о своих, понятных и волнующих ситуациях. Впрочем, он ведь даже не знал, о чем там судачили дворяне между собой — его и вовсе не волновал факт чьей-то, пусть смертельной, болезни. Видел уж много подобного раньше — чего удивляться и обсуждать? По крайней мере, избавиться подобным образом от скуки у него получится. А вот диспут, спор, жаркое обсуждение чего-то поистине интересного и невероятного… Юноша резко отвернул голову от окна и вздрогнул от испуга всем телом — в двери к нему постучали, да так неожиданно, что не побояться было бы попросту невозможно. Немного отойдя от шока, Натан вымолвил наконец: «Войдите», и встал со стула, на котором и любовался унылой погодой за стеклом. Своему гостю он же не удивился совсем — кто к нему еще мог зайти, кроме него и, разве что, какого-нибудь слуги? Совсем никто, кроме... — Алик? И какими судьбами? — и подумав с секунду, добавил: — Как Его Величество поживает? Надеюсь, все не так плохо, как о нем сейчас говорят. Даже вон, в газете писали, что готовиться помирать. — Здравствуй. Уж не знаю, что говорят или пишут, не слышал, да состояние его действительно... оставляет желать лучшего. Впрочем, пришел я к тебе не за этим. Пойдем, покажу тебе твой временный рабочий кабинет, заодно и ознакомишься со всем, я расскажу и покажу, ничего-ничего... — Чего?! Эй, попридержи коней! Что ты вообще хочешь этим сказать? — Как бы тебе... да помягче... Ладно. В целом, ситуация такая: отец болен, болен серьезно, авось и месяц проведет в постели, а государству нужен сторонний контроль. Поэтому он вручил мне и тебе статус временной власти. Так что... ты мне нужен. — И это значит, что... ну... — Да. — Ну, что ж... Идем. А то кто, если не мы?