Апельсины и Васильки

Всему в этом мире свойственны перемены — вот голубое ясное небо затянулось серой дымкой туч, вот зеленые летние листья вдруг пожелтели, а вот земля, влажная от дождей, покрылась толстым слоем зимнего льда. Всему в этом мире свойственно изменяться — вот после долгой и темный ночи заискрилась от света роса, вот маленькое, неприметное семя превратилось в красивый цветок, а вот и природа пробудилась от зимней спячки. Можно найти еще массу примеров: солнце и дождь, победа и поражение, рождение и смерть. Сегодня ты чувствуешь себя на вершине самой высокой горы, а уже завтра силишься подняться со дна. Еще сегодня ты видел его, живого и невредимого, и теребил по рыжевато-русым волосам, завтра только обернутая в кровавую тряпку рука служила тебе слабым напоминанием о пронзающем блеске его голубых глаз. Сегодня ты даже не смог сдержаться от слез, а позже не понимал, зачем плакал: из памяти словно стерлись и редкие нежные прикосновения, и ссоры, и споры, туманом заплыла тонкая молоденькая фигура — так, будто его и не было вовсе. Казалось, только вчера он, альфа, тяжко страдал, а сегодня не почувствовал и мелкого шевеления души! С каждым днем скорбь становилась все меньше и меньше, пока вовсе сошла на нет. Точно само время вздумало его лечить. С ним же поменялось все: чувства притупились, разум обращал внимание на все новые и новые выходки судьбы, хандрить стало попросту некогда да и не за чем. И лишь тот, кто отрицает само понятие изменений, лишь тот, кто отказывается видеть и признавать, потонет в пучине сплина и еще при жизни станет мертвецом. Верующие в постоянство чего-либо всегда оказываются достойны самых страшных и ужасающих мук. И сколько им не указывай на ошибки, сколько не разбирай их «стройную» теорию вечности, они все равно не поймут. Таким проще поверить, нежели разобраться и рассудить. Проще поверить, нежели понять. Проще поверить, но не увидеть. Его Высочество привык рассуждать. Стоявший в пустующем после церемонии главном зале, он растеряно водил глазами по слегка качавшейся от ветра Янтарной звезде и думал. Возможно, пытался таким образом оправдать — хотя бы перед собой — его стеклянную, пустую и от этого жестокую реакцию на растерзанное тело брата, может быть, вспомнил себя, несколько месяцев назад так же стоявшем в Янтарной зале, и невольно удивился тому, как жизнь меняет людей и как он изменился сам. А может, и то, и другое? Принц не знал, зачем и с чего начал внутренний диалог, но теперь точно намеревался понять — отчего же его местами скверный характер смягчился, а он почувствовал себя расслабленным и счастливым. Ответ, конечно же, неустанно вертелся на языке: все в этом мире меняется так же, как и те, кто в нем живет. Характер человека, как и любое другое явление или предмет, не является статичным, а неуклонно преображается — в лучшую или худшую сторону. Опыт, который люди получают в течение жизни, и есть двигающая сила этого развития. Радости и печали, веселье и обиды, любовь и ненависть, смерть и рождение — каждое изменение внешнего дарует изменение внутреннего. Это закон, на котором и строится мироздание. Так в жизни Альберта случился Натан — то изменение внешнего, что дало колоссальное изменение внутреннего. Он, этот омега, оказался тем, с чем Его Высочество никогда не сталкивался и вряд ли снова столкнется. Тот единственный, кто заставил альфу задуматься, тот единственный, кто смел ему отказать — в общении и многом другом — и, несомненно, один из немногих, кто разговаривал с ним, особой голубых кровей, просто, чисто и открыто. Он — человек редкого склада, а тем более для жизни во дворце. Наивен, но умен, резок, но справедлив, необычен, в чем-то уродлив, но вместе с тем и красив. Его убеждения, увлечения, взгляды были принцу во многом близки. Натан был для него сродни глотку свежего воздуха: тот вновь открыл Альберту истинные чувства и преданную любовь, которые, казалось, вряд ли в нем могло что-то возродить. Однако не в том состояла главная ценность омеги как «внешнего, что изменило внутреннее». Главное не то, каков Натаниэль сам: хороший или плохой, добрый или злой, серьезный или веселый, какие у него интересы, позиции, мысли — а то, каким он стал благодаря ему. Ведь человека, в конце концов, любят не за то, какой он, а за то, кто ты рядом с ним. А рядом с ним… Альберт был не только рассудительней и взрослей, но и стал тем, кем больше всего мечтал. Он стал — свободным. Еще с детства принц хотел прочувствовать то, что в книгах называли романтическим словом свобода. Хотелось ощутить за спиной крылья, этакую легкость, кружащую голову, и взлететь, отчаянно и безрассудно, в небеса. Между тем, его сызмальства растили как будущего Императора, главу государства, надежду и опору народа Янтарной звезды, а потому не позволяли мальчишке ни капли вольности. Лишенный родительской нежности и ласки, уставший от нудной учебы и постоянных ограничений, маленький мальчик все больше желал мифической свободы и все больше злился, когда та ускользала сквозь пальцы, точно малыш собирался ее коснуться. Будучи отроком, а затем и юношей, Альберт страдал от зависимости и невидимых цепей так мощно и страшно, что невольно подумывал, как бы скорее покончить с жизнью. Толику желаемого чувства принцу тогда подарил разве что Гавин, и то лишь чуточку, ведь вскорости отбыл по приказанию отца. Однако полгода назад все изменилось. Появился Натан, что дышал независимостью, будто воздухом, и охотно ее дарил. Принц спустя столько лет подавил голод, грызущий изнутри, и наконец обратился к тому, что было действительно важно: его обязанности, чувства, люди, долг и, конечно, любовь. Казалось, альфа впервые за двадцать лет проснулся. Не так, как по утрам просыпается каждый, а воспрянул духом, разумом, чувствами — всем собой. Это ведь и называется истинной человеческой свободой. Не обязательно парить над землей, не обязательно скрываться от других, не обязательно чувствовать ветер в ушах, чтобы почувствовать ее, такую сладкую и желанную независимость. Достаточно... стать счастливым. Жаль, что и это удается далеко не всем. Неожиданно для себя самого Его Высочество заговорил: — Что романтичного и чудесного видят люди в судьбах таких, как мы? Нет, как по мне, а жизнь во дворце губит. Губит окончательно и бесповоротно. А особенно нас. Тех, кто родился в этих стенах. Мы не видим мира, не знаем людей, не знаем себя, а затем, сами дети, вынуждены терпеть сотни и сотни лишений ради страны, пока эти испытания нас наконец не сломают. Но мне повезло, ведь я остался цел. А тебе — нет. Я оказался настолько удачлив, что со мною в нужный момент оказался тот омега, который заставил проснуться и одуматься. А ты — нет. Кто оказался с тобой на одной стороне? Отец? Тот, что солгал тебе и отправил в пучины отчаяния? Быть может, братья? Те самые, что только отмахивались и не желали тебя понять? Нет. Ты остался один. Именно поэтому и погиб. Из-за нас. — Жаль, что ты умер, так и не пожив толком. Мне очень жаль, Люк. Договорив последние сокровенные слова, альфа покинул зал. Все в этом мире меняется. И всегда будет. Так, кажется, он говорил? Ох, если бы Альберт знал, какими пророческими окажутся его слова… *** — Господин Натаниэль, мне очень жаль… Как же ему все это надоело. Что ни день, то все сплетни и разговоры о самоубийстве Люка! Чаще всего паренька осуждали, что тоже не могло не раздражать. Некоторые, конечно, занимались и кое-чем поинтересней: строили смешные теории, мол, принца кто-то столкнул, убил, задушил, а правительство Глобулы для неизвестных целей решило это скрыть. Совсем же малое число людей без конца сочувствовало этому бедному омеге и всячески кичилось своими «благородными чувствами», пытаясь показать, как же они неравнодушны. Массовая истерия, охватившая не только дворец, не только столицу, но и самые глухие уголки империи, порядком Натану досаждала. Он, человек скудных эмоций, практически не способный к сочувствию, исчерпал все свои запасы сострадания точно тогда, когда увидел искореженную в падении руку Люка. Уже к вечеру того дня он дивился, как можно столь долго оплакивать пусть безвременно погибшего, пусть совсем молодого, но все же мертвеца. Человека, вестимо, возродить невозможно — так к чему же по нему страдать, если жизнь говорит и заставляет двигаться дальше? Натан этого решительно не понимал. Хотел понять, но, увы, оказался не в силах. Корил себя за черствость, пытался исправиться, однако не мог ничего поделать. Ежедневные упоминания в газетах о смерти маленького принца сделали Натана чуть ли самым раздражительным омегой на свете. А сколь его доставали те, кто считал своим непременным долгом подойти и выразить «глубочайшее сочувствие»! Выражайте свое сочувствие, пожалуйста, я не против, но только тем, кто действительно в нем нуждается. Убитому горем господину Ливеру, Эльдару, Алику*, Его Величеству, в конце концов. А мне… не нужно она, ваша лицемерная жалость. Кому-то от нее действительно станет легче перенести утрату, я не спорю, но мне-то что переносить? Ни боли в груди, ни мало-мальски ощутимой пустоты — я не расстроен и не подавлен. И причина не столько в том, что с Люком я был практически незнаком, а, скорее, в другом — во мне нет привычки тосковать по трупам. Сколько юноша помнил себя, смерти друзей он переносил легко, почти безболезненно. В приюте, к сожалению, дети дохли как мухи, а потому кончину каждого нового человека омега воспринимал как нечто нормальное. Лишь гибель родителей ужаснула Натана не на шутку и, словно в насмешку, навсегда отпечаталась в его скудной памяти детства. Вот тогда, когда детское, неокрепшее сознание еще не столкнулось с реалиями приюта, когда он еще не видел смерть и боялся ее, как чего-то неизвестного и далекого, он тосковал. Впрочем, действительно ли общество тосковало по маленькому принцу, как окрестили его газеты? В этом Натан сомневался, а оттого и злился все сильней. Одно дело, если бы люди истинно переживали за его трагическую смерть, но тут общественность скорее пыталась возвыситься за счет него в чужих глазах. Не то чтобы это крайне плохое занятие, но, тем не менее, лицемерное, а потому недостойное тянуться так долго, как оно тянулось сейчас. Жаль, что от мира невозможно отгородиться! В противном случае Натан бы не расшатывал себе каждый раз нервы, натыкаясь на очередную газетенку, слугу, компанию чиновников и придворных, общаясь с истеричными родственниками, а главное, не был вынужден чувствовать стыд за подобную холодность. И ладно бы все это, но даже Альберт, единственный человек, с кем Натан мог говорить по душам, кому он мог открыться, скорбел, а потому омега считал ненужным признаваться в своих истинных чувствах. Оставалось лишь держать их в себе. Можно сказать, омега испытывал что-то сродни ревности к культу умершего Люция, ведь тот отнял у первого и общество, и уютную атмосферу, и веселье, и даже Алика, к которому Натаниэль прикипел так сильно, что уже не представлял без него жизни. Словно весь мир вдруг от него отвернулся, не осталось ни одного альфы, беты, омеги, кто мог бы понять и успокоить его. Конечно же, кто он такой, чтобы заслуживать особого обращения, но все же… не мог от этого не страдать. Таким настроениям, впрочем, юноша всячески сопротивлялся, боролся как мог с внутренним эгоистом и в чем-то даже побеждал. Мысли опустить руки у Натана не возникло ни на секунду, ведь любой недостаток его натуры, хоть чуть-чуть мешавший нормальной жизни, должен был быть искоренен. Так и только так человек способен пусть не стать идеалом, но точно к нему приблизиться. Ни одной пробоины, ни одной слабости не должно быть в том, кто думает не только о себе, но и других. Пусть все остальные хоть сколько угодно сидят и тешатся мыслью, что не бывает без пороков человек, он же и признает это, и будет действовать. По-другому он и не мог представить свою жизнь. И не представит. Никогда. День, тем временем, уже близился к своему завершению. Солнце стремительно опускалось за горизонт, а на небе выступали первые пятна звезд. Омега не знал, сколько времени просидел в молчании, сколько думал, спорил с самим собой да еще что-то пытался доказать: мир мыслей занял юношу без остатка. Процесс настолько увлек его, что Натан не замечал ничего и никого вокруг. Ни как сладко благоухали гортензии, ни как ветер ласкал его короткие пшеничные кудри, ни как кто-то к нему шагал. Стук каблуков отдавался в ушах все больше и больше, но то, материальная сторона бытия, осталось на гранью сознания и гранью восприятия. И только в последний момент, когда над ним нависла чья-то тяжелая тень, Натан невольно вскочил со скамьи и бросил всякие мысли прочь. Он снова почувствовал под ногами землю, руки, листавшие краткий словарь, услышал ветер в ушах и понял, что, кажется, надолго пропал. А еще, похоже… — …занял чужую беседку, — и хохотнул, прикрывая рот кулаком. Тень же засмеялась ему в ответ, но куда открытей, шире, как бы говоря: «Ну же, посмейся еще. Ничего страшного не случится, если ты повеселишься еще чуть-чуть». А как было от такого предложения отказаться? Омега посмеялся еще. И еще. И еще. — Никогда бы не подумал, что я могу быть настолько рассеян! — Собственно говоря, — вторила ему тень, — именно поэтому я тебя так долго искал. Опять в мыслях витал и промахнулся? Впрочем, разницы нет, ты сиди. Наша великосветская чета благосклонна разрешила немного воспользоваться их беседкой. Так что и я, пожалуй, присяду. — Покорнейше прошу, — промолвил юноша, указав на местечко рядом с собой. — Благодарю, — склонил он в приветствии голову. — С чем пришел? — Надоело скорбеть. — Вот и правильно, мертвецу не нужна твоя жалость, — он оторвал взгляд от книги. — По-моему, раз уж он решил покончить с жизнью, то у него были веские на то причины. Нечего разводить из этого массовую историю, вряд ли бы ему понравилось подобное, будь он жив. — Не скажи — он любил популярность, и с радостью бы ей воспользовался, — Альберт на секунду улыбнулся, но его улыбка тотчас погасла. — Сказать честно, мне жаль. Он был слишком молод, чтобы умирать. И я сам невольно приложил к этому руки, когда заставил его ехать туда. Но я и предположить не мог, что Люция так быстро выдадут замуж! Отец рассказал об этом только на похоронах. В тот момент я готов был убить его, только приличия меня сдержали. Воистину — погонишься за двумя зайцами, ни одного не поймаешь. — Император стал терять, видно, хватку? — Натан хоть и пытался шутить, но шок невольно отразился на его лице. Он и не знал, что Император будет действовать так скоро, и... Люция вновь стало жалко, он оказался впутан в такие интриги, что не каждый взрослый выдержит, не то что ребенок вроде него. Натан откинулся назад, проведя пятерней о волосам. — Люций, бедный Люций... *** Он знал: самые прекрасные вечера — это вечера летние. Над землей чуть нависла прохлада, но солнце с той же силой и колоссальным усердием било в окно. Его свет — нежный, персиковый, теплый-теплый — отражался яркими оранжевыми бликами на трясущихся от ветра листьях, на травах и цветах, на стеклах, на витражах, на карминово-красной черепице многоквартирных домов — словом, всюду, куда только смог проникнуть. Так нежными оранжевыми пятнами покрылись стены их уютной небольшой комнатки, ковер, мебель, спрятанная по углам, и картины в золоченных узорчатых рамах. Сквозь открытое окно в гостиную влетели тысячи запахов: аромат сырой земли, тумана, капель приближающегося дождя, буйных цветов и жарких лучей заката. Ветер то игрался со стеклом, то, словно кошка, тихонько полз по полу, то охотно поддавался безумию и воротил бумаги, заботливо сложенные на письменном столе, взлохмачивал шерстяные ковры и валил за собою книги. Теплота только-только переставала душить, жаркий воздух сменился прохладным, и дышать становилось так свободно и легко, что тело невольно пыталось заглотить в себя все. Все — без остатка. А там, где-то вдалеке, шуршала дубовая крона, откуда-то слышался скрип колес и пели птицы, провожая старый летний день. Для Ливера не существовало ничего в мире прелестнее, чем летние ночи и вечера. То была не дождливая осень, не морозная и снежная зима, не серая весна, но и не жаркое, беспощадное лето. Они же… совмещали в себе всё, все лучшие черты каждого времени года: и золотой осенний свет, и зимний северный ветер, и весеннее тепло, и летнюю расцветающую природу. Бета честно не знал и не мог сказать, есть ли на свете такое время, что по всем своим чертам на голову бы превосходило эти прохладные яркие вечера. Ибо для него — не было. Знавал он людей и таких, что любили зиму, что благословляли лето, писали про осень и про весну, но сам не понимал, что же хорошего в них можно было найти. А точнее, как закрыть глаза на все те недостатки, что портят самые чудесные деньки. Не то чтобы бета предъявлял излишние требования… Хотя нет, все же он был на редкость разборчивым человеком. Какое счастье, что и на всякого привереду найдется та погода, которая была бы и его рассудку, и телу по душе! Что еще радовало Его Величество в таких славных деньках — возможность даже после ужина посидеть в открытой беседкой, скрытой кустами цветущей гортензии, поговорить с любимым в уединенной и тихой обстановке и полюбоваться сказочным летним закатом. Однако сегодня, в один из таких вечеров, венценосная пара не устроилась под обвитой виноградом крышей, а отчего-то — на мягких подушках в покоях Императора. Впрочем, Его Величество быстро успел разъяснить, что их излюбленную беседку уже заняли и отдавать вряд ли захотят. Бета только посмеялся ему в ответ: «Ну ничего, молодежь. Пусть себе развлекаются». В конце концов, ему и тут было хорошо. Ливеру, в общем-то, было хорошо везде, лишь бы любимый находился рядом. Разморенный теплым солнечным светом и духотой, бета положил тяжелую голову на чужое плечо и спустя долгое время тишины заговорил, отчаянно пытаясь не заснуть: — Ох, мой Император, Вы и представить себе не можете, какой странный сон мне давеча снился! — Что ж, пожалуй, действительно не могу. И что же такого странного ты там увидел? — сказал он, нежно погладив любимого по волосам. — Вы знаете, даже страшно вспоминать! Я иду — еще молоденький совсем — по канату, становлюсь все взрослей и взрослей, затем и вовсе начинаю танцевать, однако с этого тонкого тросика так и не валюсь. После же… встречаю Вас. Еще в том щегольском мундире и с охапкой хризантем наперевес. Обнимаю крепко-крепко, Вы же обнимаете меня. Однако потом… — бета осекся и замолчал. Не хотелось ему вспоминать, как его дорогой супруг, его Император постепенно превращался в белого призрака, как протекал туманом чрез его пальцы, пока… не исчез вовсе. — М-м-м? И что же было дальше? Ну же, милый мой, не молчи. С тобой все хорошо? Давай, пожалуй, вернемся… — Не стоит, Ваше Величество. Я… просто задумался. Не знал, как мои хаотичные мысли выразить стройным рядом слов. Все лезет в голову, все непременно хочется сказать… Ну, впрочем, ладно. Как я уже и говорил, мы обнимали друг друга долго и крепко, пока медленно, но верно старели. Затем же Вы точно превращались в призрака: кожа белела, исчезали черты лица — а после начали растворяться в окружающем Вас пространстве. Я держался за каждую частичку Вашего хрупкого, словно дым, тела, однако же ни капли не удержал. А вслед за Вами пропал и я — упал с той самой тончайшей веревки, сам бросился, сам сорвался, повинуюсь сиюминутному желанию… даже не знаю чего. Найти ли Вас, а может, проснуться, но что более вероятно… — Умереть, — похолодевший, жестокий и тяжелый голос отразился от каждой стены, от каждой щепочки, вещички и уголка, чтобы в ушах зазвенеть угрюмым набатом и рассудком заставлять повторять: «Умереть. Умереть». — Умереть. Неужели так все и было? — Истинно так. На крохотную долю секунды я подумал, что действительно умер. И какое же счастье, что я проснулся. Пусть в холодном поту, пусть с болезненно колотящемся сердцем, пусть не чувствуя рук и ног, но все же увидел Вас, все же остался не помирать. Его телу неожиданно стало тепло, чужие ладони взволновано, но любя сжимали хрупкие угловатые плечи, а нос мягко уткнулся в жидкие пряди волос. Император обнял его, вкладывая в эти объятия и страх, и взволнованность, и нежность, и любовь — всю гамму чувств, что ему довелось испытать. — Бедный мой … Почему же ты раньше мне об этом не рассказал? — Сир, я не мог. Все же с Люцием я был очень близок, и все грустил, целую неделю не мог вымолвить ни слова, Вы ведь сами… Мой Император? Ваши руки… Ричард?.. Ричард! Чужие ладони отчего-то обмякли на его плечах и, пожалуй, еле-еле держались на них. Да и привычного дыхания в шею бета не слышал давно. Что такое? Что-то произошло? Мысли терялись. А вдруг?.. И поддавшись порыву паники, Ливер немедленно разомкнул объятия, чтобы хоть как-то привести Его Величество в чувство. Однако не помогло. Тот лишь со стуком и грохотом повалился на пол. Затуманенный взгляд, теплые, даже горячие руки и частый пульс — вот, чем он еще подавал хоть какие-то признаки жизни. Казалось, сон Ливера начинал потихоньку сбываться: вот они, двое любящих друг друга человека, обнимаются и тут же один из них ускользает куда-то далеко… Нет! Нет, нет, нет! Этому не бывать! Он сделает для этого все, но!.. Нет. Этому. Не. Бывать.