Апельсины и Васильки

В закрытые сном глаза из окна бил нестерпимо яркий солнечный свет. Чернота, которую он привык видеть ночью, сменилась алой краской утренних лучей, отчего хотелось зажмуриться, спрятаться, уткнуться в подушку или простынь, но веки, наоборот, пришлось открыть: свет-то никуда не исчезал. Впрочем, в комнате оказалось по-ночному темно: за синими плотными шторами не было видно ни единого лучика света, солнечные зайчики не гуляли ни по полу, ни по стенам или потолку, ни прыгали по кровати или шкафам, стрелки ходиков застыли на трех часах утра. Тут же встряхнув головой и посетовав на старческое больное воображение, он попытался заснуть опять — солнце с такой силой ударило в глаза, что напрочь вырвало из мира грез. Он попытался повернуть на бок, на живот, ворочался и ворочался, однако очи его все горели, принося этим такую же нестерпимую боль, как если бы ему довелось минутами смотреть на полуденное жгучее солнце. Снова лег на спину, будто бы надеясь, что свет и боль уйдут сами собой. Не уходили. Как бы тщательно он не моргал, как бы не щурился и не покрывал ладонями очи, они не уходили. В конце концов, уставшие веки потянулись вверх — он, не менее разбитый и болезненно слабый, проснулся окончательно и бесповоротно. В комнате было тихо. Ни единой души, кроме него самого. Воздух спертый, света не видать. Тепло. Поспешно скинул одеяло и сел у края постели. Босые стопы коснулись пола и испытали на себе тот нестерпимый жар, с каким разогревается в полдень чугун — таким, что мучительно не только положить на него руку, но и дотронуться подушечкой пальца. Кожа загорелась, точно на огне. Он как можно скорее прыгнул обратно и укутал гудящие ноги в спасительно прохладную простыню. «Верно, будет ожог», — успел он подумать, прежде чем закричать. Не то от страданий, не то от мучительной раны, не то от страха, но точно от осознания чего-то смутного, нереального, но как будто знакомого, а оттого еще более устрашающего. Мысль, что какое-то странное действо должно вдруг и сейчас произойти, пролетела в голове стремительно, точно пуля, а потому задержаться на ней чуть больше секунды, увы, не удалось. Эта-то мысль, а точнее, ее быстрота, и породила сей душераздирающий крик. Что за судьбоносное движение тотчас же должно было произойти? Почему он дрожал так, словно осиновый лист, словно жалкая, мерзкая собачонка, которую сегодня же собирались утопить? Что же такое особенное он почувствовал? Да и можно ли вообще всем своим ощущениям верить?.. На грудь надавили чьи-то призрачные сильные руки, резко, неожиданно, вдруг, выбивая из легких последний спасительный воздух, спертый, горячий, но которым еще можно было дышать. Веки непростительно быстро налились свинцом и против воли поползли вниз. Продержаться же еще чуть-чуть, чтобы хоть узнать, человек ли на него напал, какой человек и почему, они не могли. Мысли, боль, паника — все в тот момент улетучилось, напрочь исчезло из затуманенного смертью сознания. В черепе — пусто. С ним остался лишь первобытный инстинкт — вздохнуть. Он попытался, не теряя ни малейшего мига, но горло сжало в железные тиски прежде, чем он успел совершить задуманное. Бороться? Мог бы, да руки не слушались. Ослабли. Так же быстро его оставили и ноги, и спина, и голова — он всем телом упал на матрац и провалился в темноту. Упал, так и не успев разглядеть чужое лицо. Казалось, оно нависло над ним, маячило перед глазами так близко, что не разглядеть было бы невозможно, но… Как будто человека там вовсе и не было. Призрак то оказался, а то и вовсе сгустившийся мрак — неведомо, однако точно не… — Вздор! Его Величество вскочил с постели и, часто-часто дыша, лихорадочно забегал по спальне бешеным взглядом. Темно. Наверное, ночь. Прохладно от ветра, что врывался через окно. Никого рядом, кажется, не было. Или?.. Да — на стуле рядом, у изголовья, сидел человек. Его глаза заблестели от сонных слез в свечении луны, пробивавшемся сквозь окно, сверкали прядки русых волос, губы, тонкие и кроваво-алые, чуть подрагивали, верно, от шока, а сама его фигура, хрупкая, угловатая, ломкая, пуще напряглась. Альфа узнал бы его из тысячи — не забыть ему никогда эти зеленые травяные глаза и родинку на правой щеке, эти уста, самые сладкие и блаженные, и тонкие пальцы, и запястья, и ладони. Вот только… Было в нем что-то странное, необычное, не такое, не поддававшееся очевидному объяснению. Как будто его лицо сделалось моложавее, свежее и чище: исчезли морщинки, что смешными короткими лучиками обрамляли уголки его глаз, пропала тонкая бороздка над бровями, кожа подтянулась на скулах. Нет, бред — в темноте всего лишь не видно, каково реальное положение вещей… И все же — что тогда? Может быть, чужие жесты стали более закрытыми и боязливыми? Вот, как мышка прижал руки к груди, вот, весь съежился и надулся, пытаясь как бы себя защитить. Нет-нет, он и раньше… бесстрашием не отличался. Однако было в нем что-то не то… Точно! Запах. Запах, который Император отчего-то так и не услышал. Точнее, почувствовал, но чей-то другой, а это возможно только в одном случае. Неужели он?.. — Я не напугал тебя? Чего же ты тут сидишь, а не лежишь рядом со мной? Ливер тряхнул головой и уткнулся головой в пол. Его Величество невольно приметил, что бета зачем-то натягивал на колени ночную рубашку — робко, стыдливо, как делают дети, когда их ругают за шалости взрослые. Подозрительно, вам не кажется? Будто он ощущал себя виноватым. Только в чем? — Мой Император, — «и ведь глядит-то вниз, посмотри!», — Вы совершенно больны. Только время назад мучились в страшном бреду. А лечь в кровать с Вами — значит, навредить и Вам, и себе самому. Я не могу, совсем не могу. Но и оставить — нет, не в силах! Вот я и мирюсь как могу, тут, на стуле, почти не сплю. — Не тереби рубашку и посмотри на меня. Ты странно себя ведешь. Что-то произошло? — Нет, я просто… — начал он было оправдываться, но ни рубашку не отпустил, ни в глаза посмотреть не решался. С каждым его непривычным жестом, с каждым словом Его Величество все больше и больше верил своим идеям и мыслям, а потому верней и верней приходил в бешенство. Злость обуревала его крепкий, но взвинченный рассудок. Чем сильнее он верил себе, тем пуще хотелось в ход пускать кулаки. Надо же, так отчаянно ему врать! Да еще кто — тот, кого он холил и лелеял, кого фактически подобрал с улицы! А он… Жалкие оправдания! Зачем только пришел? Полюбоваться спящим, извиниться, а может, и убить? А чего стоило ему — больного зарезать!.. — Вы понимаете, я не мог беспокоить Вас, Вы больны, лучше я уж хотя бы рядом посижу. Отчего же мне и не посидеть? Тяжело, да не спится совсем из-за этого всего… «Из-за этого всего… Из-за чего?!» — Ты мне зубы не заговаривай, — уже натурально краснея от злобы, он резким, четким движением схватился правой рукой за ворот чужой рубашки и запросто вскинул Ливера, словно котенка. Тому стало трудно дышать, он еле-еле цеплялся пальцами ног за холодный плиточный пол, но… Императору стало все равно от накатившей на него ярости. — Где твой запах?! — Да… от болезни… не слышите… — Лжешь, все лжешь! — но вместе с тем он опустил супруга обратно, даже как-то мягко и словно раскаиваясь. Только слова его говорили совсем об обратном: — Сознавайся, с кем ты шуры-муры крутил за моей спиной?! А иначе и быть не может! Откуда на тебе чужое клеймо?! — Что? Да как?.. Да как Вы вообще посмели такое сказать?! — А как ты — сделать? — говоря это, Император откинул от себя одеяло и встал на ватных ногах. Все его тело дрожало, точно в горячке, разум помутился, ногти впивались в ладони до крови. Он сам не понимал, что творил. Не понимал, как занес руку для удара. Не понимал, как только успел ее опустить. И не понял совсем, как и зачем он напал на бедное создание, сидевшее перед ним — казалось, и не Ливера совсем. То, которое никогда в своей жизни не бил. И не понял уж точно, как оно тихо-тихо, почти незаметно прошептало ему: — У меня течка, Ваше Величество. Оттого и рубашка, оттого и запах слегка изменился для Вас… За что? За что вы так со мной?.. — Какая течка?! Ты же бета! — закричал он в неподдельном ужасе, однако оказался не совсем прав: существо медленно, но верно меняло свои очертания, а поэтому все больше походило на Вероника, супруга, почившего пятнадцать лет назад… Император не поверил тому, что увидел. — Это… Это все вздор! Проснулся. Опять. Специально ущипнул себя за запястье — неприятно, значит, не сон. В кои-то веки… не сон. Он выдохнул, хотя и расслабиться себе не позволил. Все же было в этом кошмарном мечтании что-то правдивое, какое-то предостережение, предсказание будущего. Он… знал. И со страхом ждал, когда же то, что он увидел, вдруг сбудется. *** Весь их день, вечер и ночь прошли в острой полемике и нервотрепке. Неважно, по какому поводу происходил спор и имел ли он вообще резонное обоснование, каждый методично и уверенно отстаивал свою позицию и другому все никак не хотел уступать. Натан горячился, а оттого все больше и больше говорил, сначала используя риторические вопросы, а потом все более монологом, подтверждавшем его исключительное мнение. Альберт слушал внимательно, даже с некоторым беззлобным, интересом, всячески изображал любопытство и делал это вполне успешно, а затем единственным комментарием, спокойным, незыблемым, твердым, разрушал все, что омега успел за столь долгое время сказать. Впрочем, последующая речь альфы была наполнена куда большим количеством эмоций. Альберт словно был оратором на сцене: размахивая руками, все говорил о недостатках чужих идей, минусах разнообразных планов и как бы их стоило по-другому воплотить в жизнь. В ответ юноша распалялся и принимался говорить с еще большим жаром… В своем деле эта парочка продвигалась невероятно медленно. Впрочем, им даже нравилось спорить, высказываться и утопать в мыслях и эмоциях. Одно коробило каждого из них — чужое стойкое упрямство. Да и свое — тоже. Пока отдельными частями сознания они наслаждались чужими речами, другими они сетовали на отсутствие какого-либо важного результата. Полемика их и раздражала, и вдохновляла. Споры им и досаждали, и нравились. А говорить друг с другом они и обожали, и ненавидели. Уже светало. За ночь ни Альберт, ни Натаниэль так не позволили себе прикрыть глаз. Впрочем, спать ни одному из них не хотелось, в теле бурлила энергия, а голова требовала новых невиданных свершений. Сейчас двое занялись тем немногим, что им осталось — разбирали бумаги и, наконец, решали, за что каждый из них возьмется, за что ответит и с чего же начнется нынешнее летнее утро. — Вот смотрю я на тебя, Алик… Руководишь все, объясняешь, кажется, даже со знанием дела. Это… странновато. Ты этим всем, хочешь сказать, уже занимался? Что-то уж больно не верится… — Отнюдь, — ответил Альберт, так и не подняв взгляда с бумаг. — Еще с восемнадцати лет. Когда император вынужден отправиться в другую страну, когда решается проинспектировать работу важнейших стратегических объектов, конечно, находящихся в глубине Лиадора, а посему и далеко отсюда, когда оказывается прикован к постели и во всяких других форс-мажорных случаях, он передает временные обязанности, как своему преемнику, именно мне. — Вот оно как… Пожалуй, я понимаю, — в отличие от принца, Натан давно отложил свою папку внимательно смотрел на собеседника. Что-то юношу как будто тянуло к нему. Разум обуревало желание разглядеть того, словно дикого зверька, с головы до ног. А в особенности — глаза. Зачем-то хотел обратить внимание на себя и за что-то побороться… Странное желание в подобной обстановке, не находите? Вот и он находил, а потому встряхнул головой, хотя глаз от собеседника не отвел. — Но я тогда тут причем? Раз уж ты, как утверждаешь, вполне справляешься и один? Помощники тебе всякие, авось, найдутся и без меня. С этими словами и Альберт оторвался от прежней работы, которая успела его знатно утомить. — Ну, считай, я забочусь скорее о тебе, а не о себе. Первый опыт нужно же где-то получать. Вот и получишь. Да и проще мне все в своих руках держать, так надежней. Если, конечно, люди, которым я доверяю и на которых надеюсь. Впрочем, их мало. Они тебе помогут, конечно, перепроверят, что попросишь, подскажут — одного тебя на первый раз никто не оставит. Но ты учишься быстро, думаю, втянешься. Пока же будешь моим представителем — смотры, парады и рауты пусть придутся на твою долю, а я… — Постой-постой! Вот уж тут я с тобой не согласен. По-моему, это совершенно нелогично. Я, человек далекий от аристократических порядков и дипломатии, да еще никудышный актер, буду вынужден… работать с людьми? Нет уж, я для такой работы не то что слаб, почти немощен. Да и к тому же… Никто в обществе меня не знает. Фотографии, может быть, в газетах видели, да я живу практически затворником, они и не знают, что я за фрукт такой, не то что тебя. А подумай только: с кем я общался, вот всех натурально достал привычной манерой говорить и говорить, и слова не давая единого вставить. Если уж занесет меня, так, считай, все, занавес. Сам же про меня знаешь — вон, уже хмуришься, что я все заткнуться не могу, болтаю, болтаю, причем уже и не по делу вовсе. Ну, видишь? — И все это мне говорит человек, который каждого может разговорить, все что угодно разведать и в чем, что только возможно, убедить! — Ну уж, льстишь. Прежде чем словами и понятиями перед человеком играть, нужно его получше узнать, ключики к разговору подобрать, а я их всех, считай, не видел ни разу. Общаться с незнакомцами и так для меня проблема, а уж про это не говоря… Да и знать бы еще, в чем убеждать. Вряд ли ты мне для каждого все опишешь и расскажешь. С такими заморочками проще и самому! — чем больше Натан говорил, тем сильнее напрягался: его тело вытянулось, как будто струна, напряглись мышцы и связки — он точно готовился к бою и только-только ждал, когда же сможет напасть. — Пусть так, но уж если поставишь себе непременную цель, справишься, — Альберт тоже не выглядел расслабленным. И хотя его глаза, как прежде, остались спокойны, напряженные пальцы чуть дрожали, выдавая принца с головой. — И, как я считаю, новое лицо, да еще молодое, которое, как кажется, можно легко обмануть, обязательно нужно ввести. Пока хоть кто-нибудь попытается сломать тебя, ты успеешь сломать его. Они столкнулись в споре, как в схватке это делают звери: рычали, обходили друг друга и все выжидали, когда же можно будет сорваться и броситься в бой. Отчего-то в этот момент, казалось бы, от пустячного спора они почувствовали друг в друге невидимую угрозу, которые немедленно стоило устранить. Со стороны могло показаться, что оба всего лишь играли, а затем бы рассмеялись и спокойно все обсудили. Но то была отнюдь не игра. Внутренний зверь каждого ощущал, что кто-то чужой посягал на его царственность, территорию, свободу. Точно в них столкнулись два льва, стоявших перед одной лакомой добычей. Каждый силился уловить момент, когда можно выпустить когти и уверенно наступить. И чем первее, тем лучше: жертва, как известно, не будет ждать. И, наконец, первый решился. Натан сжал для пущей убедительности кулаки и сказал: — Да в том-то и дело! Меня легко, совершенно легко обмануть! Вот только вспомни, как недавно бликом было. Я ведь поверил ему, как ребенок, и, пожалуй, если бы не моя гордость и какое-никакое, а собственническое чувство, так бы и разгадал его гадкую тайну. — И тем не менее… — а Его Высочество сдаваться не хотел. Знал же, что проиграл, но еще надеялся повернуть исход. — Да ты чего? Будто бы меня не знаешь… А сколько раз — ты же видел — Эльдар шутил надо мной, а так и верил каждому слову! — Да, а ведь помню, — и все же сдаться ему пришлось. И под доводами чужого рассудка, и под собственными воспоминаниями — все же пришлось. — И я как-то так над тобой пошутил, тоже — точно помню, словно день… — А я о чем! Ты же скептик настоящий и есть — и обмануть тебя непросто, и авторитета у тебя в обществе куда больше, чем у меня. — Пусть. Хорошо. Другой вопрос — чем же тогда займешься ты? — Да вот, об этом и сам понятия не имею, если уж честно… Нет! Я вполне справиться могу с бумагами — уж этому я обучен вполне. До большего, конечно, не дорос, но с этим вполне себе справлюсь. Со знаками мне работать проще, нежели с людьми, и так было всегда. А сколько пользы от меня, согласись. Мало кому нравится с бумажками возиться, не считаешь? А тут как раз и я, собственною персоной. — Пожалуй. На том и порешим. Так они и положили, обсуждая и распаляясь целую ночь, борясь и отстаивая себя до последнего, что Натан на правах новичка, очевидно, вовсе не подкованный в практике, будет работать с бумагами, документами, постановлениями и прочим, а также отвечать на письма иных высокопоставленных лиц. Альберт же возьмет на себя остальные обязанности — слушать доклады кабинета министров, начальника дворцовой охраны, присутствовать на назначенных Императору светских мероприятиях и следить за работой парламента. Расписание последнего было организовано жестоко, практически по минутам, хотя он и был избавлен от тягомотной бумажной работы. Почему оно оказалось так и думать особенно было не надо. Как и говорилось раньше, Его Высочество не доверял многим людям из нынешней администрации (сам только и удивлялся отцу, который так благополучно оставлял важнейшие дела на своих «соратников»), а посему предпочел взвалить все, что он мог, на себя. Возможно, что принц был даже готов признать, он волновался зря — как-никак, а страна и до него существовала и уверенно функционировала. Уверенно, но вместе с тем и малоэффективно. А все почему? Те альфы, на которых полагался Император, были страшные консерваторы, те, кто ничего не хотел менять. А… всему в этом мире свойственны перемены. «Нет-нет, только этого тебе не хватало! Лучше думать… да о чем угодно, кроме этого!» — Эй, Алик, очнись, — «вот-вот, Натан, правильно, лучше уж не думать вообще». —Ты чего? Светает уже — тебе бы пора. Дела не ждут. А то знаешь, как говорят… — Кто, если не мы? — Нет-нет, не так. С утверждением. Кто, если не мы! *** Жизнь — штука странная, и порой выворачивает самые плохие вещи светлейшей стороной, а самые хорошие так и норовит выставить плохими. Вот и предательство, как бы вынуждено и светло оно ни было, дорого обошлось каждому из них. Принц перестал быть принцем, лишился возможностей, привилегий и помощи короны. Однако Эльдара не волновало это так сильно, как другая его потеря — потеря доверия. Предателям не умеют прощать и не мыслят поверить. Предателей гонят прочь, рвут всякие связи и бросают, оставляют далеко-далеко от себя. Так бросили и его. И порой становилось тошно, что теперь у альфы не было родственников по крови и он — один. Михаэль же потерял связи, знакомства, денежные бумаги, но, что главное, душевный покой. Теперь его было легко растормошить, вывести из себя, заставить истерически смеяться или плакать. На каждое резкое, неправильное слово, на каждую сильную эмоцию он отзывался мучительно, всей болью, что заполнила его существо. Мир перестал быть для этого альфы всего лишь миром, а стал чем-то больным, колючим и опасным. Люди… люди. Кроме того, отныне ни Эльдару, ни Михаэлю не позволялось въезжать на территорию Лиадорской Империи. Прощаясь с Люком, Дар должен был проститься и с остальными (хорошо простился, нечего сказать…). У Мишеля не было и такой крохотной возможности, хотя с кем ему прощаться?.. А что теперь? Другое время, другой запах, другие виды, другие люди, другие закаты, другие рассветы. Другая страна. Привыкнуть к этому можно, но перестать скучать по Родине — никогда. Впрочем, какая-то часть их жизни все же налаживалась. Поскольку свое дело они вели за границей, ни капиталов, ни дохода они не потеряли. Работы со временем прибавлялось все больше, производство развивалось, а оттого и бурная предпринимательская деятельность. Каждый занимался тем, что любил и чем всегда хотел. Постепенно они даже начинали чувствовать, что жить становилось все легче и легче, особенно когда оба поддерживали друг друга и держались за любимого горой. Жизненный путь переходил в медленное, но спокойное и верное русло. Переходил, пока… А, впрочем, начнем издалека. Полной связи с Родиной пара не потеряла — Михаэль получал оттуда по ежедневной почте газеты, вырезки и письма от старого знакомого беты, который ну никак не мог ему в этом отказать (да и стоимость их отправки Мишель покрывал с лихвой). Прочитанные им статьи он пересказывал Эльдару точь-в-точь, а сами тексты тут же, после прочтения, сжигал: мало ли на чем их могли поймать. В таком темпе прошли их первые две недели вдали от дома. И уже — во всех печатных изданиях — такой страшный и точный удар! «Это всколыхнуло всю страну! Император на грани гибели», — так, скажем, звучал заголовок одной из статей в главной газете этой страны. И… сколько же шока в нем вызвала одна эта трагическая строчка! Альфа перечитывал статейку по нескольку раз, потому что так и не мог понять смысла написанных там предложений и слов. И думал все о том, как же рассказать это Эльдару. Как же с такими новостями к нему вообще решиться подойти? Как же?.. Однако он все-таки собрал свою волю в кулак и после всех названных выше необходимых процедур ступил в рабочий кабинет Эльдара. Отчасти похожее на камень, его лицо не выражало ровно ни одной лишней эмоции, только спокойствие и серую тоску. Конечно, он мог бы истерить, гневаться, кричать — но был бы от этого толк? Конечно же, нет. Сдерживаться же было куда проще и безопасней. По крайней мере, то было лучшим, что могло и подействовать на принца, и при этом не разбить сердце, и при этом оставить его в живых — фигурально, само собой. Михаэль начал: — Мой принц… — Я больше не принц, — резко оборвал его Эльдар. Альфе, сказать честно, изрядно надоело вспоминать о прошлом, которое он никогда больше не вернет. — И ты больше не мой подчиненный. Оставь, Мишель, мы для этого слишком близки… — Да, м… Эльдар. У меня для Вас плохие, ужасающие новости. Хуже, чем Вы только могли бы и можете себе представить. — Что? С тобой что-то случилось? Кто-то в очередной раз тебе досаждал?! Нет, ты бы с этим справился и сам… Тебе опять плохо из-за меня, я прав?! — Эльдар, я же говорил: хуже, чем Вы можете себе представить. Одна птичка мне нашептала, что, возможно, Вы рискуете потерять еще одного близкого Вам человека. Да и газеты только об этом и говорят. По-своему расписывают, обличают в разные слова, но смысл-то остается один. Не самый, впрочем, утешительный для нас всех. — Опять! И кого же на этот раз?! — Вы так только не нервничайте, я расскажу… — хотя с рассказом он медлил изрядно. Замолчал, пытаясь собрать мысли в кучку, и начал говорить только спустя минуту: — Ладно. Его Императорское Величество и, по совместительству, Вашего отца. Тем не менее, Вы не сможете с ним проститься, ведь въезд в Лиадор нам запрещен. И, думается мне, никто нам это право назад не вернет, поэтому… Мне очень жаль. — Жаль… Скажи мне, Мишель, почему меня всегда покидают те, кем я так сильно дорожу? Хотя, нет, не объясняй. Лучше пообещай мне — что ты никогда меня не бросишь. Что ты никогда меня не покинешь. Я готов снести все лишения, все потери, все удары судьбы, только… Обещай мне. Поклянись. На чем хочешь поклянись, но… пожалуйста. Обещай. — Да, я обещаю. Я клянусь всем своим разумом и всем же им обещаю. Обещаю. Мой принц.