Апельсины и Васильки

В тот же день, несколько часов ранее Раздражает… Белые кружевные рубашечки, шортики до колена на черных подтяжках и лакированные башмачки — все это во мне вызывало неподдельную дрожь раздражения. Оно протекало раскаленным железом по горлу, жгло желудок, разрывало капилляры, отчего кожа наливалась темной синевой. Ноги будто вросли корнями в землю, плечи то и дело содрогались от бесконечных мурашек. Длинные ногти больно впивались в крепко сжатую ладонь, протыкая ее до крови. Она алым струилась по пальцам и капала на его серые завязанные на поясе веревкой штаны. Капли во мгновение впитывались в лен, теряя свой яркий свет. Меня точно побьют за эти пятна. Кровь оттереть не так просто, как грязь. К тому времени как я глянул на штанины, они все были усыпаны кровавыми веснушками. Лицо озарила горькая усмешка. В голове уже крутились бесконечные побои в наказание за испорченные штаны: кровь на разбитых губах, синяки на пол-лица, растянутые и переломанные пальцы, напрочь содранная с локтей и колен кожа, покрытые гематомами бедра и грудь, изрезанная плеткой спина. Последняя пытка была только вчера. Тело до сих пор болело, ныли забинтованные выше локтя руки и синяки, саднили шрамы. Неужели все приключится опять?.. Ну и пусть! Я решительно топнул ногой, чем спугнул стайку голубей, бродившую у моих неподвижных ног. В секунду вокруг взвились облака грязных птиц, хлопавших перьями по лицу и клевавших в темя. Пугливые, как мыши. И только спустя секунд десять они улетели, примостившись на ветвях деревьев. Конечно, эти аристократишки на него таращились, удивленно вскинув брови. Я терпеть их не мог. Даже повседневная одежда — и то до такого пафосная, что в ней невозможно нормально побегать или поиграть. Зачем, если это неудобно? Чтобы похвастаться, чтобы показать, какие они тут богатые и прекрасные, а бедняки — отбросы, заслуживающие быть только их шутами? А что, все так! Рик и Берт играли с ними в салки, но из безжалостной игры они превратилась в скучное дело: им приходилось бегать медленно, чтобы никого ненароком не осалить. Гонялись за этими омежками только затем, чтобы потом смело поцеловать в губы. Богатеи здесь были единственными, кто веселился. Не от пыла игры, конечно, но от чувства, что перед ними пресмыкаются их рабы. Меня же сейчас мерили еще более презрительными взглядами. Конечно, я же не «приличный» омега! Малолетняя подстилка, уродливый и глупый, кому пора бы помыть рот с мылом. Вымораживало до мозга костей. У вас же все есть, вот вы такими и стали! Вам всегда наймут гувернантку, дадут в руки книгу, всему научат и будут холить-лелеять. А что остается мне… Если бы у меня только были такие родители! Я представлял их в своей голове четко. Так четко, что, казалось, они самые настоящие, а те, нищие, грязные и мертвые, только подделка. Пшеничные длинные волосы и коричневый пучок, две пары карих внимательных глаз, золотые аккуратные кольца… Мне казалось, когда-то они такие и были. Ласкали руки, на ухо шептали нежно-нежно, целовали и гладили по волосам перед сном. Эта бархатистая рука тут же словно проскользнула по щеке. Затем еще, еще… Чистейший кремовый шелк. А крючковатый нос воткнулся мне в лоб, сухие тонкие губы что-то оживленно шептали. Я обнимал воздух, в котором вились образы этих родителей, чувствовал солоноватую жидкость на щеках, но было так легко, как никогда прежде… Вдруг меня повалили на колени. Я собрал в кучку глаза и посмотрел наверх. Омежка стоял надо мной, надувший губки и уставивший руки в боки. Серыми большущими глазами всматривался в мое лицо, а затем неожиданно произнес: «Ты тоже должен играть!» Я, усмехнувшись и поведя головой, ответил: «С чего вдруг, блондинчик?» Он, вспыхнув, ухватил меня за волосы (больно, зараза) и как закричит: «Это приказ! Встань немедля!» Я вскочил, когда омежка отпустил волосы. Больно! И за что?.. Зачем ему еще шуты? Неужели не хватает остальных? Так больно и так обидно. Он не имел права! Ведь… у меня были такие же богатые родители. Они же только что прямо перед глазами… Какой бред! Как я только мог поверить в собственные фантазии? Даже моя собственная кровь смеется… Все не так, не так! Он не только может, но и должен распоряжаться мной. Я шут, я раб, я невольник. И только на краю сознания замелькали эти «неизвестные» портреты. Слишком реалистичные, чтобы быть ложью. И кто же они тогда? Земля подо мной провалилась. Я в трясущемся онтроне сидел на чужих коленях. В груди какие-то невыносимые пустота и боль, застилавшие туманом глаза. Чужие руки легко сомкнулись на моем животе, почти невесомо, но казалось и так, что вот-вот его разорвут. Ком в горле, руки сжаты в кулаки, еле заметные бусинки слез на ресницах и полные ими глаза. «Я не должен плакать, не должен плакать, не должен…» — повторял я как священную мантру. Мужчина, на чьих коленях я сидел, так мне и говорил: «Не плачь, солнышко, будь сильным». Значит, надо быть сильным? Если бы это удавалось так легко!.. Слезы и крик вот-вот были готовы вырваться, и только твердым усилием воли я сдерживался. В отместку тело била холодная дрожь, как от ледяных капель дождя. Но я был рад, что держался и не расстраивал никого собой. Возможно, папа бы даже… гордился мной. Нет-нет, только бы не заплакать. Папа бы не хотел, чтобы я был слабым и раздражал других. Теперь понимал, что должен вести себя как паинька хотя бы сейчас, когда папа смотрит на меня с небес. Чтобы он улыбнулся, а облачка озарились вслед за ним. Впереди мелькнул старый дом. Обшарпанный камень стен, витиеватая лепнина и куча ярких цветов в городском садике. Только его край бросился в глаза, как я уже не выдержал — выскочил из чужих рук и набросился на хрупкое стекло экипажа. С криками и слезами и тянул руки к милому старому-престарому дому, ударял кулаками по стеклу, чтобы выпорхнуть из душного онтрона и побежать туда, к камню под старину и огромному дубу с дуплом. Сзади кричали что-то вроде: «Езжайте быстрее! Хватайте его, хватайте, закройте ему глаза!» Я не слушал. Дом, милый дом, с которым я больше никогда не увижусь… Какая разница, что я теперь плачу? Никогда не отличался примерностью. И пусть кричат, что угодно, пусть закрывают рот, выворачивают руки, я все равно буду делать то, что хочу. И сейчас, когда меня скрутили по рукам и ногам, я плакал, провожая взглядом дом. «Никогда… Никогда его не увижу», — шептал я себе под нос чуть позже, когда окончательно успокоился. Я хотел свою старую жизнь назад. Почему? Почему мне так плохо?.. Натан резко распахнул глаза и сел на кровати, отчего во мгновение закружилась голова. Воспоминания о кошмарах все еще пробирали до дрожи, сердце, бешеное, колотилось так быстро, что бой отдавался в висках. Ноги не слушались, горло рефлекторно сжималось, отказываясь дышать. Очевидно, вверх по пищеводу шел его вчерашний ужин. Кое-как сглотнув его остатки и смешанную с безвкусной жижей желчь, Нат наконец спокойно выдохнул и шепнул, запуская во вспотевшие волосы пальцы: — Давно же… мне не снились кошмары. Приближающаяся течка ох как любит их нагонять. О нет, приближающаяся течка способна на много больше, чем просто творить невесть что со снами! Именно она заставила его подняться с кровати, схватить рукописи, а затем прикажет идти под вымышленным предлогом к «Истинному». И пока сознание тщетно пыталось усмерить тело, инстинкт работал на полную мощность. Даже не чувствуя запахов, но являясь вполне половозрелым омегой, можно желать, чтобы тебя поскорее трахнули. А что делать с тем, когда Истинный крутится под носом? Только совершать безрассудные поступки, а как же иначе! Через час, может, чуть больше, порыв сойдет на нет, и Натан быстренько смоется, а пока… Оставалось только идти и молиться всем богам, чтобы чужие не услышали приближение его течки. Где-то на краю сознания еще блестел сон, как будто о прошлом. Странный, похожий на правду, но явно вымышленный. Старый и красивый дом — его? Быть не может. Да и с теми богатенькими детьми он всегда играл более чем охотно. Или нет?.. Опять роем в голове заиграли воспоминания. Подробности всплывали и ускользали, находились и, точно туманом, исчезали. — Что со мной произошло? — спросил себя Натан, расхаживая в нижней рубашке по комнате и судорожно собирая листы рукописей. Босые пятки скользили по колючему теплому ковру, а взгляд то и дело натыкался на окно. Красивое было утро: лиловые от солнца тучи угрожающе нависли над землей, красный полукруг звезды, кое-как видневшийся из-за них, мигал, посылая свои лучи то в одну, то другую сторону. Он трепыхался внутри тяжелых облаков, как пламя свечи под легким дуновением ветра. Небесный фонарь медленно, но верно скрывался за чернотой. Грозил дождь. А Натан наблюдать за ливнями всегда любил. Как ветер нагибает стволы деревьев, как вырывает некоторые с корнем, как гром заставляет землю сотрясаться, а молния — гореть даже воду. Как черное небо вспыхивает белой змеей и тут же тухнет, как множество капель барабанит по крыше, по земле, заборам и цилиндрам, отбивая иной, только небу известный ритм. Как дождь танцует на лужах, как его пресная вода растворяется в море, шипит, а соль изрыгает пену. Красивое зрелище. Самое прекрасное, какое он когда-либо видел в своей жизни. Это вам не жаркий день под ярко-голубым, почти синим небом и высоким солнцем, не ночь, усыпанная звездами, не снежная метель — что-то другое, особенное и волнующее душу, возвышенное, играющее на всех струнах души. Натан чувствовал на душе такой же дождь, льющий белесой стеной на окном. — Не могу понять, — опять начал говорить омега сам с собой, — почему чувствовал к ним такое презрение, почему ненавидел и не мог терпеть. Но тогда мне казалось, что это все богатство могло быть и у меня, если бы что-то не случилось. Совсем не могу вспомнить, что именно. Да и происходило это что-то когда-нибудь? Я ведь понимаю, что у меня никогда не могло быть хорошего положения. Моя семья сгнивала в канаве. Мы еле сводили концы с концами. Я боялся, как бы надо мной не проломился потолок. Мои братья померли еще во младенчестве. Родители скончались после очередной пьянки. О каком таком богатстве я мог думать? Даже вспоминал что-то свое, а сейчас… не могу. — За окном раздался первый раскат грома. Что самое странное, после этого сна буквально на секунду он увидел кровать в желто-зеленых пятнах. И как ее озаряла фиолетовая молния. Этот момент ему врезался в память сильнее других. Резные ножки и изголовье, четыре или пять подушек, взбитое одеяло, на котором за пятнами виднелся цветочный узор — он помнил все, до незначительных мелочей. Что же такого может быть важного в какой-то кровати? Кровати, которой омега никогда не видел. Однако вскоре мутные воспоминания и тревоги исчезли под влиянием инстинкта. Да, течка такая — кого угодно превратит в животное. И это еще тогда, когда она не началась. А что же будет потом?.. *** Три дня спустя На улице отчаянно светило солнце. Натан встал сегодня позднее обычного, причем на несколько часов. Голова, тем не менее, раскалывалась как от недосыпа, под глазами залегли тени. Да лег вчера не то что бы в ночь: чувствовал себя плоховато, засыпал еще с закатом. Поясницу ломило, отчаянно ныло внизу живота, озноб бил — ну точно все признаки болезни! Комната перед глазами кружилась, казалось, от нее же. Впрочем, Натан все же поднялся на ноги: надо бы хоть обмыться. И чего Деяти не разбудил? Пришел, посмотрел на заспанное личико и решил: «Ну, лежит пусть»? Ха, не могло этого быть! Все же занятия никто не отменял, завтрак, небось, тоже проспал. И как же было тяжело стоять на ногах! Того и гляди — подкосятся, не удержат. Однако же до ванной добрел. Наскоро расчесал светлые вихры, брызнул в лицо ледяной водой из-под холодного краника, и стало как будто легче. Ненадолго, правда, но и того хватило, чтобы вернуться, усесться и прочитать оставленную слугой записку: «Как только проснетесь, пошлите за мной». И что за халтура? Приходил, все-таки, проказник, а отчего-то так и оставил досыпать. Сам бы нашел и выбил весь дух. Останавливали болезненная слабость и скрутивший живот спазм. Делать нечего — пошел в перевалку к двери. Накинув на себя подобие плаща, открыл щелку и попросил из-за нее отыскать нерадивого камердинера. Караульный — альфа — отреагировал на него странно: глаза заблестели, ноздри расширились, руки сжал в кулаки — и только спустя полминуты пустился исполнять, потупив смущенный взгляд. Решительно никого Натан не мог понять в это утро. До определенного момента. Омега решил полежать. Голова кружилась, глаза закрывались, безмерно хотелось спать. Опасно было в таком состоянии стоять, не то что подниматься. Болезнь — вообще вещь несладкая. Однако Натаниэль надеялся, что одним деньком все обойдется. Может, вчера просто съел что-то не то: чуть подташнивало, совершенно не хотелось есть. Завтра как рукой снимет. А сегодня лишь бы отдохнуть. Присел на краешек постели. Простыня под ним ерзала, скользила, хотя была не шелковой. Но удивило не столько это, сколько сереющее, будто от жидкости, пятно на кровати. В голову точно стукнула мысль. Натан, отчаянно схватившись за волосы, упал на нее и мученически застонал: — Вот собака! Течка! И как я не понял раньше? Вот она — подлость природы во всей красе! Запахи человек начинал различать только с восемнадцати-семнадцати, а течки у омег начинались с пятнадцати! Ну, где хваленая справедливость? Только представьте — трахаться хочется до безумия, уже не думаешь, как легко забеременеть в течку, лишь бы заставить ненавистное желание уйти. Потом, как водится, беременность, тайная свадьба без церемоний и уже семейная жизнь. В пятнадцать лет! Но и этого не все. Того и гляди, проживешь со своим мужем три года, а в итоге его запах окажется настолько отвратительным, что впору вешаться. Нередкая, кстати говоря, ситуация. А еще кто-то смеет говорить про справедливость жизни и судьбы… Ох, лишь бы Альберт со своими инстинктами сюда не заявился. — Хватит, Нат! — он яростно вскричал. И, уже тише, добавил: — Тихо, боги бы тебя побрали. Может, спеть что-нибудь, чтобы отвлечься? Нет-нет, глаза так и норовят закрыться. Лечь бы и умереть… Воздух вокруг потихоньку разгорался и гулял теплым паром по коже. Анус пульсировал и зудел из-за обильно вытекающей смазки. И как он не заметил, когда вставал? Она же по бедрам ручьем текла, залегла под колено. Наверное, тогда ощущения перебила голова — сейчас только закрыл глаза, как боль прекратилась. Ощущения перетекли вниз. Вот сладко тянуло поясницу, вот — внизу живота. Член стоял колом и тоже изрядно испачкал ночную рубашку. В голову ударило неистовое, граничащее с безумием желание сжать в правой руке член; левой погладить нежную кожу вокруг сфинктера, погрузить в анус, хлюпающий смазкой, сначала один палец, затем протиснуть второй, третий, разводить ими, как ножницами, внутри, поглаживать простату, а привыкнув, вдалбливаться со всей возможной силой. Стонать, сжиматься, кусать и так ободранные губы и горячо выдыхать от тянущей боли внутри… Натан стиснул зубы и немедленно оторвал от себя руки. «Нет». Из головы с треском вылетели занятия, книги, учителя, улица — не до этого ему было сейчас! Извивался на кровати, пачкая простыни, кусал кулаки и с силой сжимался в матрац. Как будто это что-то могло дать. Усталость брала верх. Только из-за дикого желания еще не засыпалось. Не зудел бы сфинктер так, омега бы давно отключился, отказавшись ждать кого-либо. Сколько он себя помнил, почти всю течку просыпал, а никто его, к счастью, и не будил. Бодрствовал пару адовых часов в день, да и тогда погружался в сон. Эта особенность организма спасала от ужасных трехдневных ощущений, так что Натан был чуточку благодарен своей наследственности. Скоро Деяти оказался на пороге. Он принес целебный чай, чтобы боли в животе ушли. Объявил, что Натана, как и полагалось делать со всяким течным омегом, унесли из собственной спальни в башню. Очевидно, Нат не заметил разницы из-за «прекрасного» состояния. Слуга подробно расспросил о цикле, сидя рядом на хиленьком стуле. В общем-то, ничего интересного. Натан и помнил не особо: после чая перед глазами поплыло, а он, наконец, погрузился в сон. *** Солнышко прозорливо поднялось над землей, укутало голую землю своими теплыми лучами, затрепыхалось на небосводе, как маленькая звездочка. Ветер с моря дул свежий и до страсти холодный. Во дворец несло запах соли и йода, а со стороны города — сахарной выпечки и парфюма. С востока ветра нагонял снежную пыль и ошметки сырой земли. Западный же просто ласкал своей теплотой, любовно окутывал и целовал лицо. Здесь — во дворце — будто сходились пути ветров. Они все дули сюда, встречались только в одной единственной точке — обиталище императорской семьи. С далеких лесов принесли запах смолы и сока — природа начала медленно, но верно оживать. Пробудились от спячки звери, птицы наполнили воздух своими звонкими голосами. Плакали цикады. Люди повылазили из своих комнат, принялись за ежедневную работу, смеясь и распевая на ходу. Насвистанные мелодии, протянутые слова — все доходило в комнату через окно. Но их совсем не интересовал внешний мир. — Я больше не могу держаться, — его голос был наполнен первобытным огнем, злобой на себя и неутомимой страстью, от которой закатывались глаза. Он думал, что услышит протесты, крики и ругательства, но в ответ получил иное, не менее горячее: — Я тоже. Натан встал перед ним и мгновенно заключил в крепкие, но совсем не дружеские объятия. Руки омеги сомкнулись на талии, альфа же приложил одну ладонь к чужой щеке, а другая скользила по спине, скрытой легкой тканью рубашки. Их губы сплелись в поцелуе. Смешанном, слишком горячем, по сути наигранном, неистовом. Они мяли чужие уста своими, хлюпая слюной, сплетали языки, кусали друг другу губы до крови и любовно зализывали мелкие ранки. Металлический вкус на языке только раззадоривал помутневшее сознание. Запах Натана, усилившийся с течкой, окутывал двоих, будто прятал. Из-за его прозрачной стены вырывались хриплые, рваные вздохи, короткие сдавленные стоны друг другу в губы, альфий рык. Обоняние, казалось, у омеги усилилось: он смутно ощущал запах Альберта — сочные апельсины и корица. Манило к нему чертовски, что захотелось выть! Крепкая рука сжала ягодицу, принялась с усилием мять, поглаживать и сжиматься пальцами в кожу. Звонко прозвучал первый удар, потом второй, третий. Рука с щеки скользнула на ежик светлых волос. Затем альфа разорвал поцелуй и теперь водил горячим языком по шее, вылизывал выступающие венки, легко прикусывал тонкую кожу, зубами царапал кадык. После останутся засосы. Но сейчас — неважно. Двое потонули в блаженстве и мире инстинктов. Раскалялся воздух. Скоро начала мешаться одежда. Натан перехватил инициативу, и уже он уверенно расстегивал пуговицы на чужой рубашке, карими глазами глядя Альберту в лицо. Вот его губы остановились на ключицах, зубами прокусил кожу во впадинке и принялся виновато, аккуратно и боясь повредить зализывать истекающую кровью ранку. Он определенно любил чувствовать на губах вкус крови, но альфа-то не возражал: каждый раз, точно Натан оставлял новый засос, так рычал, словно дикая рысь. Усилием воли Альберт отнял свои руки и стянул сорочку. Тут же она была отброшена в сторону, к остальным вещам альфы. В углу помятыми валялись жилет, пиджак, перчатки — все, что он успел скинуть по дороге. Разумеется, до того, как течный омега накинулся на него. Альфа бросил на свои вещи короткий взгляд и, вновь зарычав, уверенно посмотрел в чужие глаза. Само собой, омега тоже от него отстал, но, судя по бешеным глазам, ненадолго. Сейчас же с улыбкой альфа подошел ближе и принялся осыпать поцелуями лицо Натана. Все, куда только могли дотянуться губы. Виски, щеки, лоб, глаза, короткий и вздернутый нос. На самом драгоценном — трепещущих устах — он не останавливался из принципа. Хотел помучить, услышать, какими громкими могут быть его стоны, но вскоре не сдержался сам. Одну ладонь он держал на щеке, второй альфа проник в анус омеги одним пальцем, а получив раздраженный вздох прямо в губы, добавил второй. Они, покрытые естественной смазкой, проходили максимально легко. Альберт раздвигал их внутри ножницами и каждый раз специально поглаживал ими простату. И кто там говорил, что полевые цветы пахнут чистотой и невинностью? Ах, как бы не так! Впрочем, так долго они были стоять не намерены. Когда в поддавшуюся дырочку вошло сразу три пальца, Альберт понял, что не может больше медлить. Резко вытащив пальцы, он повалил жениха на кровать и повелительно раздвинул его ноги. Сам уселся рядом, на полу, глядя любовно на подрагивающий анус. Нежная, розовая дырочка… Теперь она принадлежит только ему одному. — Что ж ты творишь, сукин сын! А если бы я убился!.. — недовольные возгласы альфа пресек на корню, только дотронувшись до ануса губами — они превратились в горячие, пусть и слегка раздраженные возгласы. А затем — трахал языком, вылизывал, пробуя смазку на вкус. Натан, хоть и пытался изредка сжать ноги, скоро лишь одобрительно стонал и сам, схватив Альберта за волосы, направлял, подавался бедрами навстречу. Мысли превратились в круговорот бесконечного безумия. Воздух, горячий воздух, в нем совершенно было невозможно дышать. Соленые капли покрывали тело с ног до головы. Однако никогда раньше он не ощущал подобного блаженства. И эти вечные фантазии могли бы продолжаться сколько угодно долго, если бы не ворвавшийся в воздух тихий, но от того режущий по ушам голос: — Господин?.. Натан во мгновение проснулся. В комнате были только двое: он и Деяти, беспокойно ерзающий на стуле. Его щеки залила краска, какой-то книжкой он старательно прикрывал пах. Как натуральный ребенок, который взглянул на то, чего ему не следовало видеть. Очевидно поняв, что господин очнулся от кошмарно-эротических снов, он встал и аж до пола поклонился. Так, не разгибаясь, он начал говорить: — Прошу чистосердечного прощения, ведь я, право, не хотел Вас будить, но… — Перед другими так будешь отчитываться, — резко прервал его Натан. — Лучше ответь. Я кричал? — Да. — Что? — Имя Его Высочества. Омега не стал ничего отвечать. Вздохнув, он опять плюхнулся на кровать и попросил Деяти уйти. Тот, склонив голову, удалился. Плевать, что он там себе напридумывал (а он это сделал абсолютно точно), сейчас Натан хотел разобраться только с собой. Это же надо! Никогда в жизни он и думать не мог о каком-то конкретном альфе хотя бы в течку, но не тут. И как он быстро поверил, что это реальность, хотя картинки сменялись так быстро, как только могли, и как спокойно отдался не особенно-то знакомому человеку, и как бесстыдно стонал! От стонов, казалось, сотрясались стены. По крайней мере, во сне. Даже так, когда он не чувствовал запахов, те им владели и помыкали. Истинный, Истинный… О них галдят на каждом углу, но мало кто в них на самом деле верит. И Натан не верил, потому что не увидел в Альберте ничего выдающегося или примечательного. Но теперь, как говорят, не мог не поверить. Факты налицо. Более того, каким-то образом в сон ворвался и его запах. Только вот как? До сих пор Нат чувствовал в носу кисло-сладкий аромат апельсинов, как будто рядом с ним стояла целая их корзина или лежал венок из померанцевых цветов. Может быть, через окно? Или он проходил рядом на правах, так сказать, владельца? Но, наверное, это ему просто почудилось. Течка с людьми и не такое творит. Только глубоко в душе он понимал, что не прав. Это не течка. Это он сам. *** Натан не желал с ним разговаривать. Отвечал, конечно, но односложно и с такой неохотой, как разговаривают с личностями, не заслуживающими уважения. Даже не так: заслуживающими только презрения. И опять начал скрываться, как в самый первый месяц. Словно на те прекрасные несколько недель ослабил оборону, а потом снова сковал разум цепями контроля. Стыдился того, что произошло в течку? Может быть, но что тогда могло произойти? Что же этот омега напридумывал себе такого? Единственное, что альфа себе позволил — на секунду заглянуть в ту комнату и тут же уйти. Хотелось без стука зайти в чужую спальну, прижать к стене и выяснить все. Впрочем, и по этикету не позволено, и так он только выведет Натана из себя, а ответа не добьется… Хотя, кого он обманывал? Уж не себя ли? Альберт просто боялся. И так казалось, что от лишнего шороха кое-как выстроенные отношения рухнут. Не мог он теребить их еще больше. Кто не рискует, то не пьет шампанского? Скорее, наоборот. Альберт всегда не мог понять, почему люди рискуют, зачем? Все же в итоге выходило им боком. И хотя они говорили: «Лучше сожалеть о том, что сделал, чем — чего не совершал», альфа не мог с ними согласиться. То, что ты сделал, уже не исправить. И хорошо, что результат будет неплохим. Но если наоборот? Если еще в мыслях ты понимаешь, что не победишь, что даст это «свершение»? Ничего, кроме страданий. Вот и сейчас альфа стал заложником чужой философии — позволил себе то, чего так не хотел разум. Пришел к Натану в течку. Хоть на секунду, но все же. Большой урок на будущее — никогда не противиться голове и не рисковать без лишней надобности. Но сейчас поздно было сожалеть. Что сделано, того не воротишь. Как бы он смог заново расположить омегу к себе? — Возможно, если он узнает о судьбе директора его приюта, а потом и о том, кто к этому приложил руку, то потеплеет. Да, надо будет попробовать! Ну что человек за противоречивое существо! Говорит он одно, делает — другое. Не поэтому ли считается, что стоит судить людей по делам, а не только по словам? Действия не только красноречивее слов, но выдают истинные мысли человека. Пусть да, вбил он себе в голову одну истину, но подсознательно следует другой, идет к своей цели, несмотря ни на какие речи. Так же и Альберт. Да-да, не собирается он рисковать! Между тем снова пошел на авантюру и не удосужился на коленке подумать, как это воспримет омега. Натан всегда любил и умел строить планы, так что мог бы легко раскусить альфу, прямолинейного и неискушенного. А если и удастся нигде не проколоться, откуда уверенность, что Нат радостно воспримет эту новость? Мы-то с вами знаем, что для него много значили эти наказания и ненависти к своему «мучителю» он не питал. Впрочем, стоило хотя бы попробовать, чем забиться в уголок и опустить руки. И ведь говорили ему добрые люди: «Люби того, кто отвечает тебе взаимностью»*, — но, видно, не судьба. Он добьется своего любыми мыслимыми и немыслимыми способами!